«Если ты живешь в тропиках, то должен привыкнуть к тому, что по тебе постоянно кто-то ползает, и твоя жизнь все время находится под прицелом нескольких пар внимательных глаз». Эту фразу, вычитанную в одной из книг, можно по-настоящему оценить только тогда, когда перестанешь смотреть на свою комнату глазами европейца и начнешь ее воспринимать примерно как джунгли – сложный симбиоз живых существ, где человек – не главный обитатель. И неважно, живешь ли ты в дорогом кондоминимуме, или в дешевой квартире на окраине Янгона – эта истина актуальна везде.

А уж если у вас в квартире завелась крыса – тогда, переворачивая в ее поисках все диваны и отодвигая шкафы, поневоле изучаешь всю фауну собственного места обитания.

Итак, крыса была молодая, но умная. Не очень большая (большие жирные крысы, подлинные хозяева мьянманских ночных улиц, вряд ли забрались бы так высоко), молодая, темно-серая, с гладкой красивой шерстью, с длинным хвостом и почти белым брошком. Видимо, она пришла через окно – я не раз был свидетелем того, как крысы быстро карабкаются по отвесным отштукатуренням стенкам зданий и ловко перескакивают с трубы на трубу на уровне восьмого этажа. Интересно, что дорогие кондо с их карнизиками, архитектурными украшениями и балконами для цветов под окнами, как раз гораздо более удобны для крыс, чем муниципальные дома с их голыми отвесными стенами без архитектурных излишеств. Многие окна открыты – и крысы заходят в дома как хозяева. Они прогрызают дыры в железной проволоке противомоскитных сеток и первым делом бегут к мусорным ведрам. А уже потом решают, стоит ли тут поселиться.

Мьянманские дома строятся просто: возводится конструкция из несущих балок, а потом кладутся перекрытия. В дорогих кондо считается, что выпирающие балки на потолке – это некрасиво. Поэтому хозяева квартир, делая ремонт, стараются эти балки всячески закрыть, придав комнате вид правильного куба без изысков. Для этого они делают навесные потолки - идеальное место для того, чтобы там селились и чувствовали себя в безопасности разнообразные живые существа. В обычных янгонских квартирах хозяева такими изысками не заморачиваются – поэтому там для крыс меньше возможностей найти комфортабельную жилплощадь. Кроме того, в дорогих корндоминимумах крыс больше еще и потому, что жители там по определению не голодают и едят много мяса и рыбы. А значит, мусорная корзина всегда полна лакомства.

Что делать жильцам квартир, у которых на подвесном потолке решила обосноваться крыса? Да, собственно, сделать ничего нельзя. Если положить ей отраву – она там сдохнет и будет вонять. А разбирать потолок – дорогое удовольствие. Если поставить мышеловку – крыса в нее не пойдет. Как и всякое умное существо, она обходит стороной всякие непонятные металлические конструкции, даже если там лежит лакомство. Точно так же крыса относится и к специальному клею. На этикетке банки бойко расписываются уникальные свойства этого липкого вещества, причем особо отмечается, что попавшая в западню крыса долго будет издавать тревожный визг, который заставит ее сородичей убраться подальше от опасного места. В качестве иллюстрации там же изображена улыбающаяся крыса, от задранного носа которой, как от антенны, кругами расходятся волны – типа рекламы блютуса.

Собственно остается одно – создавать крысе нетерпимые условия. Например, колотить в навесной пололок шваброй, чтобы она там наверху подскакивала на месте. Или купить звуковой отпугиватель, который в Мьянме на крыс давно не действует – они к нему привыкли точно так же, как люди, живущие возле больной железнодорожной станции, не обращают внимание на шум поездов и выкрики из громкоговорителей на столбах. Впрочем, отвадить крысу, если она облюбовала вашу квартиру – занятие бесперспективное, даже если вы будете оставлять мусорное ведро но ночь пустым.

Когда человек понимает это – он начинает относиться к крысе как к члену семьи. Это – первый признак того, что он признает сове поражение. Поселившаяся у меня крыса, после безуспешных попыток поймать ее с помощью мышеловки и клея, получила имя - Пенелопа Крусова. Для мьянманцев нет разницы не только между русскими буквами «б» и «в» (поэтому если мьянманец пишет вам по-русски в чате «я завыл» - не надо рисовать жуткие картины и все понимать буквально), но и между буквами «ы» и «у». А особенности мьянманского языка заставляют их слово «крыса» произносить исключительно как «круса». Пенелопа Крусова возникла именно на этой лингвистической основе. Ну и плюс, конечно, отсылка к имени испанской кинозвезды, на которую (да простят меня ее поклонники) эта крыса поразительным образом смахивала.

Постепенно Пенелопа Крусова зажила своей мифологизированной жизнью, все больше отделяясь от конкретной крысы, живущей за стенкой. По ночам она приходила к моему компьютеру, который оставался включенным, потому что ночь – идеальное время для загрузки торрентов, и чатилась со своими собратьями. А попутно – участвовала в концертах художественной самодеятельности, издавая художественный свист. Кто спал в южных городах с открытыми окнами, знает, насколько ночная какофония городской жизни наполнена крысиными взвизгиваниями. Когда ее застигали на кухне – она демонстрировала чудеса цирковой акробатики, ловко карабкаясь по гладкой аюминиевой оконной раме на потолок, или прыгая со стола на стул. Человек даже с самой быстрой реакцией не мог бы уследить за финтами этого существа – Пенелопа Крусова на самом деле носилась как молния, исчезая с глаз и тут же материализуясь совсем в другом конце кухни.

Буддизм учит людей быть оптимистами. Поэтому даже появление Пенелопы Крусовой надо было рассматривать как не очень большое зло. Тем более, что, по большому счету, Пенелопа не собиралась огрызаться и убегала, если видела людей. Бывают в квартире существа куда мельче, но куда более мерзопакостней.

Мьянманские термиты («ча»), например - это напасть сродни пожару. Они мало чем отличаются от обычных муравьев, и у них есть дурная привычка – переволзать своими огромными колониями с квартиры на квартиру. Нужно видеть процессию этих существ, одержимых идеей переезда. Они идут широкой полосой по поверхности, делая себе прямую дорогу. Если это продвижение было в отсутствие хозяев – то последствия великого переселения будут для них неожиданными. Например, в один прекрасный день сорвется со стены деревянный кухонный шкаф. Задняя стенка его будет превращена в труху, и он просто рассыплется в момент падения. Ча могут жить под паркетом, методично его поедая, и когда паркет начнет шевелиться под ногами – кричать «караул» будет уже поздно.

Самая наглая, на мой взгляд, привычка колонны ча – это идти прямой дорогой, не обращая внимание на препятствия. Причем, вопрос препятствий решается быстро и радикально. Когда на пути колонны ча в углу лежали штаны – ча не заморачивались поиском пути в лабиринте складок, и быстро прогрызли в штанах сквозную дыру. В итоге следующие колонны ча спокойно шли сквозь штаны как через туннель в горах. То же самое ча спокойно делали с книгами и деревянными дверями.

На ча не действуют никакие химикаты. Вернее, они действуют, но все равно значительная часть ча выживает в глубокиз норах, которые они прогрызли в древесине, и снова продолжает свою разрушительную деятельность после отбоя химической тревоги. Единственный эффективный метод борьбы с ними – радикальный. Мебель и паркет вывозятся из квартиры и сжигаются.

Другая квартирная напасть – это тараканы. В отличие от российских собратьев (которые тут тоже имеются, но их мало) мьянманские тараканы – большие, величиной с палец. И, что особенно неприятно, они умеют летать. Дома в мьянманских городах обычно строятся впритык друг к другу, окно в окно, и тараканы даже особо не утруждают себя, чтобы очутиться в другой квартире. Если присмотреться к мьянманским тараканам, то это – на удивление красивые насекомые, даже не без изящества. И если абстрагироваться от понимания того, что они переносят грязь и заразу, их вполне можно полюбить. Впрочем, вся любовь обычно заканчивается в тот момент, когда в ночной темноте на тебя пикирует и с увлечением начинает по тебе ползать это милое насекомое. Тут уж даже у буддистского монаха, для которого обычная человеческая привычка хлопать на себе комаров, кажется святотатством, возникнет жуткое желание прибить нахала насмерть.

Лично для меня с этими тараканами связано совсем не «квартирное» воспоминание. Как-то, когда я гулял по городу, вдруг начался дождь. Спасение от дождя было одно – крытая автобусная остановка с лавкой. Дождь оказался настоящим тропическим ливнем – вода начала заливать все вокруг, затекая под остановку. И в этот момент появились тараканы. Оии лезли толпами из всех шелей заливаемого водой асфальта, пытаясь найти какое-то сухое возвышение. Первыми начали орать мьянманцы, сидевшие на лавке – кишащая толпа тараканов полезла вверх по ножкам, абсолютно скрыв их, а потом - по сидящим людям. Но даже те, кто стоял, вынуждены были постоянно танцевать и подпрыгивать – тараканы огромными толпами устремлялись к их ногам и пытались карабкаться по ним вверх. Некоторые взлетали и садились людям на плечи и на голову. После странных танцев людей на остановке весь асфальт был покрыт мерзкой скользкой коркой из давленых тараканов, которую постепенно смывали потоки воды. Это ощущение ловушки - сильный ливень снаружи и полчища ползущих по людям тараканов под крышей - я, наверное, буду помнить еще долго. И – понимание того, что человек на Земле жив до сих пор только потому, что какие-нибудь мелкие твари типа тараканов просто еще не расплодились как следует.

На фоне всего этого постоянно бегающие по любой мьянманской квартире зелено-серые безобидные лупоглазые ящерки кажутся более чем дружелюбыми существами. Они молча смотрят на тебя с потолка, когда ты сидишь за компьютером, или, расположившись возле горящей лампы, с увлечением охотятся на летящих к ней мошек и комаров. Иногда, правда, они способны внезапно и громко застрекотать где-то над ухом – но это и есть самое серьезное беспокойство, которое они во состояни и принести людям.

Примечательно, что ни одно из этих живых существ человек не наделяет способностью мыслить. А значит – априори не считает равным себе. Дав крысе имя – Пенелопа Крусова – ты тем самым признаешь, что это такое же как и ты живое существо, наделенное разумом, способное мыслить и чувствовать. Если у мьянманца спросить, кто умнее – собака, крыса или корова – мьянманец почти стопроцентно выберет крысу.

Именно поэтому дальнейшая охота на Пенелопу Крусову строилась совсем по другому принципу – не от идеи, что она дура, а от понимания того, что любое умное существо тоже делает ошибки, особенно когда спешит. Если честно, лучше бы она жила дальше – но не в моей квартире. А наблюдать, как она вскакивает на кухонный стол и лазает между тарелками, из которых ты потом ешь – малоприятное занятие. Это, собственно, и определило окончательно мое отношение к этой, в принципе симпатичной мне крысе. Она может быть симпатичной до какой угодно степени – но не за счет угрозы человеческому здоровью. А о том, что именно из-за крыс часто начинались эпидемии – известно любому школьнику.

В стратегии охоты на Пенелопу был выбран безошибочный вариант: сделать пути ее выхода в свет максимально извилистыми, установив на них мышеловки и положив листы с клеем. А чтобы крыса была решительнее, за пределами этого лабиринта оставить для нее суперприз – то, что крысы особенно любят. А любят мьянманские крысы все тухлое – особенно уважают сушеную рыбу с резким запахом. Поэтому заманивать их свежим куском мяса – дело бесполезное. Предполагалось, что крыса, бросившаяся наутек, не сможет в быстром темпе обогнуть все лабиринты из клея и мышеловок, и обязательно во что-то вляпается.

Сегодня утром все случилось именно так. Удирая в свое укрытие при виде зашедшего на кухню человека, Пенелопа получила по башке мышеловкой. Мьянманские мышеловки вполне могут быть использованы против медведя – поэтому я уверен, что крыса вообще не мучилась. Вместе с мышеловкой она была выкинута на улицу, оставив при этом в душе ошущение какой-то пустоты. Все-таки за то время, когда Пенелопа Крусова хозяйничала на кухне, она сумела стать неотъемлимым элементом моего мьянманского пейзажа, без которого он выглядит уже не таким ярким.

Почему мьянманцы любят демонстрировать свою принадлежность к офисному сословию тем, что кладут в нагрудный карман рубашки несколько авторучек – так чтобы они торчали своими колпачками сверху? Я понимаю, что работником офиса быть престижно – и человек всячески стремится показать, что он не трудится в поле и не подметает улицы. Но почему именно авторучки в кармане стали символом того, что жизнь удалась? Впрочем, видимо, у каждого народа есть свои подобные примочки. Говорят, что у«красных кхмеров», например, начальник отличался от рядового бойца наличием нагрудных карманов на куртке. То есть, присутствие ручек в этих карманах вполне могло бы рассматриваться как следующий шаг вверх по ступенькам чиновничьей иерархии.

Почему большинство мьянманцев при письме кладут перед собой тетрать не горизонтально, а вертикально и пишут текст снизу вверх (так, что он все-таки в итоге будет расположен горизонтально)? Я понимаю, что мьянманские буквы – круглые, и их можно писать с любой стороны. И что парты в школах маленькие и узкие, а в офисах госучреждений обычно за одним столом сидят по два клерка. Но почему они при этом пишут снизу вверх – а не, скажем, как китайцы, сверху вниз?

Почему мьянманцы, когда случается что-то неожиданное (например, кто-то сзади громко чихает или внезапно хлопает в ладоши) чаще всего восклицают: «Пайя-пайя» (что можно перевести как «Будда-Будда»)? Это тем более поражает воображение, если вспомнить, что в подобных ситуациях русские люди обычно употребляют совсем другие слова.

В Мьянме парикмахерские, принадлежащие буддистам, традиционно по понедельникам не работают. Как говорят сами мьянманцы, именно в понедельник лишился волос Будда, а уподобление Будде – верх неприличия для последовательного приверженца этой религии. Но при этом если мьянманцу-буддисту нужно подстричься в понедельник – он без проблем находит работающую парикмахерскую христианина или мусульманина. Значит ли это, что мьянманец считает стрижку в христианской или мусульманской парикмахерской в понедельник меньшим непочтением по отношению к Будде, чем если бы его в этот день стриг буддист?

Почему в своем стремлении сделать все по-своему мьянманцы иногда доходят до странных решений? Например, еще совсем недавно в Мьянме было всего два вида топлива для автомобильного транспорта – бензин и дизель. С появлением новых дорогих машин появился еще один вид топлива – «октан». И в то время, как на заправках в других странах мира категории топлива различаются по октановому числу, в Мьянме продолжают упорно цепляться за изобретенную ими странноватую классификацию. Мистер Октан, мистер Бензин и мистер Дизель триумфально шествуют по Мьянме, наперебой предлагая свои услуги посетителями бензоколонок.

Почему мьянманцы, когда ходят с посеребреными чашами для пожертвований, из-за отсутствия в стране монет повсеместно используют для звона жестяные пробки от пивных бутылок? Значит ли это, что звон пивных пробок наиболее привлекает деньги для пожертвований? И значит ли это, что производители пива, пробки с бутылок которых пойдут на благое дело, тем самым улучшают себе карму?

Почему мьянманцы, когда делают ошибки на письме, обычно не зачеркивают неправильно написанное, а замазывают канцелярскими белилами? Как правило, тот мьянманец, кто имеет при себе авторучку, вместе с ней носит еще и пузырек с белилами. Эта привычка замазывать неправильно написанное культивируется в мьянманцах еще в начальной школе. Непонятно одно: часто мьянманская бумага - отнюдь не белая (например, гербовая бумага для контрактов – желтая), и намазанные на листе канцелярские белила смотрятся куда менее красиво, чем аккуратно зачеркнутый текст. Еще более странно выглядит стремление мьянманцев замазывать ошибки в печатном тексте – при открытом файле на компьютере и стоящем рядом принтере.

Почему мьянманцы, говоря о преимуществах юбки-пасоу (лоунджи) перед штанами, любят упоминать тот факт, что если вор вытащит бумажник из кармана брюк – жертва этого скорее всего не заметит. А вот если он выдернет бумажник, заткнутый сверху за юбку – владелец это заметит обязательно, потому что нарушится сила затяжки пояса и юбка непременно спадет. По-моему, радоваться этому как раз не стоит: бежать за карманником, оставив позади упавшую на землю юбку – куда более неловко и обидно, чем просто проворонить бумажник в кармане шатнов.

Почему мьянманцы считают, что иностранцы должны дорого платить за то, что они живут в их стране? Например, визит к доктору в клинике стоит иностранцу минимум в пять раз дороже, чем для мьянманца. Посещение зоопарка в Янгоне для мьянманца обойдется в десять раз дешевле, чем для иностранца. А когда иностранец приходит, например, в пагоду Шведагон, к нему тут же стервятниками кидаются спепциально обученные люди и требуют, чтобы он за пять долларов купил входной билет (для мьянманцев посещение Шведагона бесплатно). Пожалуй, единственная привилегия, которую имеет в Янгоне иностранец – это без всяких для себя последствий переходить дорогу в неположенном месте, дурашливо улыбаясь и махая рукой расплодившимся на улицах с приходом демократии дядькам со свистками и красными повязками (мьянманцев за такие фокусы полиция отлавливает, сажает в специальный автобус и берет с них штраф).

Почему большинство европейцев при ходьбе машет руками, сгибая их в локтях и устремляя кисти рук вперед? И почему большинство мьянманцев машет прямыми руками, занося их немного назад за спину и потом выбрасывая в стороны? Где тот офицер-строевик, который сможет сделать на основе этого глубокомысленные выводы о национальной психологии бирманцев?

Почему мьянманцы любят снимать все свое религиозные церемонии на фото? Например, абсолютно нормально, когда мьянманец просит своего друга: «Я тут помолюсь, а ты меня пофотографируй... А потом – я тебя!» Вытекает ли это из смысла буддистской молитвы, которая вообще не молитва с христианской точки зрения, а просто повторение и «самонапоминание» буддистских текстов? И в этом смысле не играет ли для мьянманца растиражированная и разосланная по друзьям и родственникам фотография ту же самую роль, что и многократное повторение буддистского текста?

Почему иногда, когда перекресток находится на солнцепеке, а метрах в пяти до него на дорогу падает тень большого дерева, мьянманец состановит машину, чтобы подождать зеленый сигнал светофора, именно в тени, оставив впереди себя до линии перекрестка пустое место? Примечательно при этом, однако, другое – никто его не обгоняет, и все пристраиваются за ним, даже если там, сзади, тень уже кончилась и следующие машины стоят на солнцепеке.

Почему мьянманцы называют известный в России как «собака»значок «@» - совой (зиквэ). Если, глядя на этот знак, со свернувшейся в клубок тощей собакой еще как-то можно смириться, то сова даже при богатом воображении получается какая-то уродливая и одноглазая.

Почему употребление слова «хороший» в бирманском языке способно поставить в тупик многих логически мыслящих людей? Например, когда говорят, что у какой-то вещи на рынке «хорошая цена» - это значит, что вещь стоит слишком дорого. Если говорят, что на улице «нехороший дождь» - это значит, что дождя там вообще нет. Впрочем, и в русском языке словосочетание «хороший кусок» часто обозначает вовсе не качество, а именно выдающиеся размеры.

Почему мьянманцы делают глубокомысленный вывод, что Мьянма и Белоруссия могут стать хорошими друзьями из того факта, что у президентов двух стран – одинаковые прически? В конце концов, есть много других вещей, в которых президенты У Тейн Сейн и Александр Лукашенко друг на друга не похожи. Например, мьянманский президент постоянно ходит в очках, а его белорусский коллега в очках на публике не появляется. Мьянманский президент на торжественные церемонии надевает традиционный бирманский одноухий чепчик «гаунг-баунг», а его белорусский коллега предпочитает совсем другие головные уборы. И, наконец, мьянманский президент носит юбку, а белорусский президент в юбке, вроде бы, замечен пока что не был.

Почему мьянманцы считают, что пригодная для еды дыня должна быть зеленой и твердой, и что если съесть мягкую и спелую дыню – можно серьезно отравиться? Почему на озере Инле так популярен салат из незрелых зеленых помидоров с сахаром? Почему мьянманцы считают, что ананас становится гораздо вкуснее, если его посыпать солью?

...Почему?

Одна из янгонских газет на днях опубликовала информацию о том, что вскоре мьянманские сим-карты стандарта GSM можно будет использовать не только на территории Мьянмы, но и в некоторых странах АСЕАН. Людям, живущим за пределами Мьянмы и привыкшим к международному роумингу как к данности, эта новость покажется странной. Но тем не менее, речь идет действительно о первом шаге на пути включения Мьянмы в общемировое «мобильное» пространство.

На сегодняшний день вся мобильная связь в Мьянме находится в руках государственного предприятия – МРТ («Мьянма пост энд телекомьюникэйшнз»). Его эксклюзивная роль в предоставлении услуг связи закреплена законодательно. То есть, при формальном поиске путей сотрудничества с иностранными инвесторами, мьянманские власти в корне отвергают возможность любого юридического партнерства иностранцев с МРТ, и даже поставка зарубежного оборудования для нужд этого государственного предприятия ведется через мьянманские компании.

Такое положение дел, видимо, изменится еще не скоро. Примерно месяц назад, в середине марта, генеральный директор департамента почты и телекоммуникаций мьянманского Минсвязи У Кхин Маунг Тет выступил с интересным заявлением. По его словам, уже готов проект нового закона, по которому в мобильную связь будут допускаться иностранные инвестиции, и даже будет предусмотрена возможность получения лицензий на предоставление услуг мобильной связи компаниям с иностранным участием. Сейчас этот законопроект, согласно Конституции, направлен для вынесения заключения Генеральному прокурору, затем должен поступить на рассмотрение кабинета министров, и только после этого должен быть внесен на обсуждение и утверждение в парламенте. То есть, как признал У Кхин Маунг Тет, этот процесс, мягко говоря, не будет быстрым. Никто даже не может сказать, сколько этот проект будет лежать у Генпрокурора – «потому что он сейчас очень занят рассмотрением многих других законов».

Впрочем, многие люди, имеющие отношение к отрасли, считают, что есть в таком положении дел в мьянманской мобильной связи и другая причина – нынешнее руководство страны (бывшие генералы) трепетно относится к телефонии как к стратегически важной отрасли, и не намерено терпеть в ней ничьего, пусть даже косвенного, присутствия. Одно време по соображениям обороны и безопасности был надолго лишен роуминга весь центр страны вместе со столицей Нейпьидо: по слухам, кто-то из принимающих решения людей откуда-то узнал, что сигнал от мобильного телефона – идеальная мишень для ракеты.

Как итог этого – Мьянма не имеет договора о роуминге ни одной компанией мобильной связи в мире. Соответственно, зарубежная сим-карта будет в Мьянме или не восприниматься вовсе, или на дисплей телефона будет выводиться сообщение о том, что сервис невозможен. В Мьянму нельзя послать из-за рубежа смс – и из Мьянмы за рубеж смс тоже послать нельзя. Для голосовой связи внутри Мьянмы нужно покупать мьянманскую симку. С марта этого года стоимость постоянной сим-карты с возможностью пополнять баланс составляет около 250 долларов (это – плата именно за подключение и за сим-карту, а не деньги на балансе). МРТ объясняет это необходимостью сбора средств для дальнейшего развития инфраструктуры мобильной связи в Мьянме. Нужно сказать, что эти 250 долларов – значительное удешевление цены сим-карты, поэтому что до марта она стоила 600 долларов (а еще за год с небольшим до этого – 1500 долларов). Как говорят в МРТ, удешевление сим-карты было вызвано тем, что объем реализации симок по 600 долларов резко упал – значит платежеспособный спрос уже был весь выбран. Теперь пришла очередь покупать сим-карты людям с более скромным достатком, и этими своими покупками инвестировать МРТ.

Как итог такой ситуации – довольно низкая степень телефонизации населения Мьянмы. При оценке всего населения страны в 50-60 миллионов (точной цифры в силу объективных причин, видимо, не знает никто, кроме не заслуживающей доверия государственной статистики), число мобильных телефонов два года назад составляло всего 1,3 миллиона. И хотя сейчас их число кратно выросло, но все равно по сравнению с Таиландом, где уже в 2008 году мобильник имел почти каждый второй житель (28 миллионов «трубок») мьянманский показатель выглядит более чем скромно.

Мьянманское правительство продекларировало программу доведения номерной емкости абонентов мобильной связи за ближайшие пять лет до 30 миллионов уникальных номеров, но кто будет этими номерами пользоваться – пока не ясно. С одной стороны, иностранные компании к работе в отрасли пока что не допущены, и предполагается опора на силы внутренних инвесторов (а они не торопятся вкладывать деньги в государственного монополиста, которым, естественно, управляют «эффективные менеджеры», многие из которых только-только сняли погоны). А с другой стороны, без снижения стоимости сим-карт клиентскую базу не нарастить. При этом само снижение цены, как это ни парадоксально, может иметь весьма печальные последствия.

Снижение цены на сим-карту – это сокращение средств на инвестиционные программы МРТ. А значит, при росте числа абонентов качество связи (которое и сегодня, очень мягко скажем, далеко от совершенного даже там, где стоят вышки) станет совсем отвратительным. Но главное – почувствуют себя обманутыми те, кто когда-то купил симки по дорогой цене. Я уже как-то говорил, что Мьянма – не Россия, где власти над народом можно измываться как угодно, и единственное, чего хотят россияне – это каких-то абстрактных «честных выборов». В Мьянме такое хамство со стороны государственного провайдера может вполне кончиться тем, что в его офисах как минимум повыбивают стекла. А как максимум все это может перерасти в довольно масштабные волнения. По сути, обманутым себя почувствует именно «средний класс» в мьянманском понимании этого слова – то есть, те, у кого раньше были деньги на покупку 600-долларовых симок. А это – не простые люди с улицы, на которых можно цыкнуть и поставить на месте. Это – люди, которые чего-то достигли в жизни, которые себя уважают, которые платят государству основную часть собираемых налогов и поэтому с которыми государство (хоть военная диктатура, хоть демократическое гражданское правительство) вынуждено считаться.

Именно поэтому снижение цены на сим-карту если и будет – то не кардинальное, и не завтра. А тем компаниям, которые были готовы выкупить у МРТ некоторую номерную емкость и начать раздавать симки по дешевой цене, установив более высокие тарифные планы на звонки, власти довольно поспешно дали по рукам. Например – компании «Шве Пьи Да Гон», которая в конце прошлого года объявила, что с января будет продавать симки по 6 долларов. В итоге дешевые симки пока так никто и не увидел.

Кстати, именно поэтому во всех приграничных городах мьянманские симки не пользуются спросом. Например, в Котаунге на юге и в Тачилейке на востоке все население «сидит» на тайских провайдерах. Тайцам это тоже выгодно – они имеют дополнительное количество абонентов, поэтому около границы стоят вышки с мощным оборудованием. А еще тайские операторы предлагают быстрый и недорогой мобильный Интернет – что делает их услуги еще более востребованными. Мьянманские мобильные провайдеры скрежещут зубами, но со своим медленным подключением не могут составить им никакой конкуренции. И, наконец, тайские операторы позволяют посылать смс родственникам по всему миру – например, работающим в Сингапуре, а стоимость минуты разговора по международной телефонной связи с Сингапуром в 18 рез дешевле расценок МРТ. Именно поэтому в приграничных городах симки МРТ имеют только те, кому часто прихолдится быть на связи с абонентами из внутренних районов Мьянмы.

Нужно сказать, что ограниченно сделать зоны роуминга для иностранных провайдеров на территории Мьянмы – это тоже не проблема с технической точки зрения. Больше того, МРТ уже реализовывало такие решения. Год назад на эмпориуме по продаже драгоценных камней в столице Нейпьидо был открыт роуминг для владельцев сим-карт из Китая и Вьетнама. Правда, действовал он в рамках даже не отдельно стоящего города Нейпьидо, а отдельно стоящей вышки, принимающей сигнал от здания, где проходил эмпориум. Тем не менее, владельцы иностранных сим-карт получили возможность координировать цены на покупку лотов со своими головными офисами за рубежом, используя «родные» сим-карты. Кстати, на этой услуге МРТ в итоге неплохо заработало.

Но для довольно разбросанного в пространстве Нейпьидо с относительно развитой телекоммуникационной инфраструктурой организовать такой роуминг без ущерба общего качества связи оказалось вполне легко. Если же роуминг ввести в Янгоне в массовом порядке для десятков зарубежных мобильных операторов – то и без того скверная связь в крупнейшем городе страны просто рухнет. Поэтому в декабре прошлого года начался пилотный проект, согласно которому телефонные операторы из некоторых стран АСЕАН все же получили услугу роуминга на территории Янгона. Набор этих зарубежных операторов был довольно ограниченным, и услугами роуминга пользовалось не так много народа – поэтому было решено, что эксперимент прошел успешно и можно без риска превращать его в постоянный сервис. Тем не менее, значительного расширения круга зарубежных операторов для роуминга в Мьянме пока не предвидится. Все опять упирается в необходимость установки нового оборудования для расширения числа абонентов, денег на которое у МРТ пока нет.

Именно поэтому, понимая, что вопросы роуминга для иностранных компаний в Мьянме чреваты полным параличом мобильной связи, руководство МРТ пошло другим путем. Я уже сказал, что недавно было объявлено, что начиная с июня на территории большинства стран АСЕАН будет можно пользоваться мьянманскими сим-картами стандарта GSM. Выбор именно стран АСЕАН в качестве партнеров – не случаен. Во-первых, даже в годы ыоенной диктатуры эти страны проявляли довольно взвешенную позицию в отношении Мьянмы – хотя и осуждали крайности военного режима, но не исключали ее из этой организации и довольно творчески подходили к проблеме санкций. В результате у Мьянмы, в отличие, скажем, от Северной Кореи, всегда оставалась «внешняя» отдушина и возможность, например, вполне открыто использовать Сингапур как удаленный «чистый» кошелек для финансовых операций, откуда при необходимости деньги без особых проблем заводились в Мьянму. А во-вторых, Мьянма сейчас просто обязана продемонстрировать некоторый эксклюзивный уважительный жест по направлению АСЕАН: в 2014 году она заявлена кандидатом на председательство в этой организации, и история с роумингом – сигнал странам АСЕАН о том, что она понимает важность этой миссии и степень доверия партнеров.

В связи с этим напрашивается один довольно простой вывод. МРТ сейчас по сути балансирует между невозможностью расширения числа абонентов без риска серьезно ухудшить и без того далекое от идеала качество связи и необходимостью привлекать новых клиентов для получения денежных средств на инвестиционные проекты. Введение роуминга для ограниченного круга операторов – мероприятие как раз из этой категории. МРТ на этом роуминге неплохо заработает и получит возможность далее развивать инфраструктуру связи. Странам АСЕАН продемонстрирован знак эксклюзивного внимания и уважения. А иностранным инвесторам на наглядном примере объяснят, что бояться им нечего, и что Мьянма хоть и постепенно, но открывается внешнемй миру.

В этой ситуации я не могу понять одного. Китайцы сейчас так и вьются вокруг МРТ с просьбой дать хотя бы нескольким их операторам возможность роуминга в Мьянме. Но китайцев в Мьянме и без того много – и не в интересах мьянманского руководства, чтобы их там было еще больше и они чувствовали себя еще вольготней. Лично у меня из разговоров с не последними людьми в руководстве МРТ сложилось такое впечатление, что если бы о таком роуминге для посещающих Мьянму своих бизнесменов и туристов попросила Россия (например, на встрече министров иностранных дел двух стран, состоявшейся полтора месяца назад) – он был бы без особых проблем предоставлен. Но России, похоже, на все это в очередной раз глубоко наплевать.

Многих туристов, прибывающих в Янгон, часто сначала везут посмотреть на белых слонов – место их содержания находится недалеко от аэропорта Мингаладон. Некоторые гиды ведут их еще и в пагоду, расположенную наискосок через дорогу на высоком холме Миндхама. Пагода Чауктоджи – из разряда «новостроев». В ней за стеклом находится крупнейший в мире Будда, вырубленный из цельного куска мрамора. А над спуском одной из лестниц – большая нарисованная маслом картина. Старший генерал Тан Шве и вице-старший генерал Маунг Эй с группой товарищей инспектируют строительство этой самой пагоды. И лишь немногие туристы замечают, что «группа товарищей» как-то подозрительно столпилась в левой части картины. А справа от находящегося почти в центре картины старшего генерала – никого, и лишь иногда заметно, что пустое место – это замазанный силуэт человека. Гиды до последнего времени предпочитали не рассказывать туристам, что это за человек. Тем более, что его имя вряд ли что-то сказало бы гостям страны. В самом деле, разве многим из россиян, побывавших, или желающих побывать в Мьянме, скажет что-то это имя – генерал Кхин Ньюнт?

Биография генерала Кхин Ньюнта (или Кхин Ньюна – по транскрипции профессиональных бирманистов, которые гордятся тем, что до сих пор называют Баган Паганом) вот:

http://en.wikipedia.org/wiki/Khin_Nyunt

Интервью У Кхин Ньюнта газете «Бангкок пост», которое я буду упоминать – по этой ссылке (сразу скажу, что статья длинная, но, на мой взгляд, очень интересная):

http://www.bangkokpost.com/news/investigation/287955/in-his-own-words-the-rise-and-fall-of-khin-nyunt

(Примечательно, что доступ по этой ссылке в Мьянме закрыт, хотя оппозиционные сайты давно уже разблокированы. Сразу замечу, что с этим интервью много непонятного - например, вроде бы, представители У Кхин Ньюнта уже от его имени дезавуировали часть сказанного. С другой стороны, вряд ли "Бангкок пост" стала подставляться, публикуя выдумки.)

***

После Тинджана этого года по Янгону поползли слухи: оставной генерал Кхин Ньюнт то ли уже ушел в буддистские монахи, то ли собирается это сделать. И хотя официального подтверждения этому, насколько я знаю, еще не было (по крайней мере, я пока не видел), слухи эти активно обсуждаются и обрастают все новыми и новыми подробностями. Интерес людей к фигуре отставного генерала на самом деле большой – сопоставим с интересом к До Аун Сан Су Чжи.

Кстати, судьба этих людей сводила не раз. Когда генерал Кхин Ньюнт был номером третьим в иерархии прежнего военного режима, он публично называл ДАССЧ сестренкой (естественно, подразумевалось не кровное родство, а характер отношений). При этом ползли слухи, что на специальных обрядах с привлечением потусторонних сил к борьбе с оппозиционерами, практикуемых военным руководством Мьянмы, именно генерал Кхин Ньюнт переодевался в женское платье (что, кстати, не редкость для многих ритуалов мьянманцев) и выполнял ее роль.

Но недавно в интервью газете «Бангкок пост» генерал сказал еще одну удивительную вещь. 30 мая 2003 года около Депайина (это территория северо-западной провинции Сагайнг) произошло событие, которое потом было довольно умело распиарено на Западе. Во время поездки ДАССЧ по стране ее на автоколонну напала разъяренная толпа неизвестных людей, в результате чего произошло побоище, в котором, по данным оппозиции, погибло 50 человек. Трактовка этого события на Западе однозначна: это была провокация военной хунты, которая прислала своих сторонников для организации кровавых беспорядков и убийства До Аун Сан Су Чжи (когда до этого подобные же беспорядки с гибелью сотен человек в 1988 году организовала оппозиция – это, разумеется трактовалось по-другому). Сама ДАССЧ тогда тоже пострадала в этой потасовке, и военные власти в итоге решили посадить ее под домашний арест. Решение мотивировалось тем, что если она ездит по стране и из-за этого гибнут люди – то пусть лучше сидит дома.

Лично мне кажется, что роль коварных властей в этой истории явно преувеличена. Как это ни странно звучит для западного читателя, но ДАССЧ нравится в Мьянме далеко не всем. Не только потому, что НЛД так до сих пор и не удалось отмыться от ярлыка «партии бирманцев» (победа шанского националиста на выборах при повторяемых именно там заклинаниях о том, что «НЛД – партия всего народа Мьянмы, а не только бирманцев» - тому подтверждение). Многим не нравится ДАССЧ по идеологическим или религиозным причинам (и это не обязательно представители военной касты). Другим не нравится ее популизм и манера держаться. Третьим – окружающие ее люди (к которым на самом деле есть много вопросов). То есть, причин не любить ДАССЧ может быть очень много. Именно поэтому тот факт, что в далекой от «демократического» Янгона северо-западной провинции, где живут представители самых разных национальностей и религий, могла собраться толпа агрессивно настроенных противников заявившегося к ним лидера бирманской партии – вполне реален.

Но главное – даже не это соображение. Проходившие последнее время по разным поводам в Янгоне демонстрации показали, что власти не могут им противопоставить НИЧЕГО. Они просто не умеют работать в этой реальности – до сих пор они не смогли создать даже паршивенькое подобие движения «Наши», чтобы формально чужими руками (как это подобает в «демократической» стране) бороться с оппозицией. Они живут в какой-то параллельной реальности, и единственное, что они теоретически могут – это прислать солдат с винтовками, которые начнут стрелять. Вот такое логически простое решение – оно для них и единственное. Поэтому подозревать их в том, что они собирали толпу отморозков, чтобы наказать или убить ДАССЧ – можно только тем, кому это для чего-то нужно.

Так вот, в своем интервью «Бангкок пост» генерал Кхин Ньюнт дал совершенно другую трактовку этим событиям. По его словам, именно оперативно присланные им на место событий его люди вырвали ДАССЧ из рук разъяренной толпы и сумели увезти в безопасное место – в ближайшую воинскую часть. То есть, по его словам, фактически именно военные (то есть, солдаты «кровавой хунты»!) по приказу генерала (не последнего человека в этой самой хунте!) сделали все, чтобы «икона демократии» осталась жива.

Примечательно, что никто до сих пор никак не дезавуировал слова генерала. Сама ДАССЧ вообще после освобождения из-под домашнего ареста полтора года назад ни разу не поднимала тему случившегося с провинции Сагайнг (хотя за нее эту тему усиленно с визгом и соплями отрабатывали те, кому за это платят). А на слова генерала отреагировали только представители «поколения-88», причем их реация была до смешного наивной: если генерал спас жизнь До Аун Сан Су Чжи – почему она тогда тут же попала под домашний арест (примерно так же, кстати, высказался и один из руководителей НЛД)? Упрек примерно из той же оперы, как если бы главу ФСБ Владимира Путина спросили: почему ты всего лишь вывез за границу Собчака, а не сделал его, например, премьер-министром?

Впрочем, представители «поколения-88» , похоже, не любят никого, кроме самих себя, а в политике не признают никаких компромиссов, кроме простых революционных решений. Поэтому их реакция вполне предсказуема. Точно так же предсказуемы их сентенции о том, что генерала Кхин Ньюнта весь мьянманский народ ненавидит лютой ненавистью. Тут уже личное: генерал был одним из главных представителей того режима, который посадил их за решетку, поэтому ненавидеть его – дело чести. Сыграло свою роль и то, что освободили генерала из-под ареста одновременно с двумя бывшими студенческими лидерами – Мин Ко Найнгом и Ко Ко Джи. Как и подобает демократам, они этим фактом страшно оскорбились: знаменитых революционеров освободили, потому что в этом и есть высшая справедливость – а генерала за что??? Хотя их-то как раз посадили за конкретные дела (типа организации массовых беспорядков - которые по законодательству любой страны считались бы преступными), а обвинения в адрес генерала, мягко говоря, грешили голословностью и были очень похожи на расправу с политическим конкурентом.

Между тем, все опрошенные мной мои мьянманские знакомые относятся к генералу Кхин Ньюнту с уважением. При этом, если бы бывший генерал занялся политикой как руководитель какой-нибудь политической силы – очень многие сторонники НЛД тут же проголосовали бы за него (как это связать с тем фактом, что, по мнению демократов, возглавлявший военную разведку генерал Кхин Ньюнт виновен в казнях, смертях и пытках оппозиционеров - можно объяснить только загадочностью мьянманской души).

Вся особенность мьянманской политической жизни, однако, состоит в том, что генералу Кхин Ньюнту это не дадут сделать никогда. За ним не стоит мощная и щедро финансируемая пропагандистская машина – как в случае с ДАССЧ. У него полно врагов в руководстве страны, которые продолжают играть первые роли в бирманской политике. Самый влиятельный его враг, благодаря которому он в 2004 году с поста премьер-министра отправился под домашний арест на 44 года по обвинению в коррупции и превышении полномочий – старший генерал Тан Шве. Несмотря на кажущееся отсутствие его на сегодняшней политической арене, знающие люди говорят, что он никуда не делся (его сравнивают со «спящим тигром») и что его влияние до сих пор огромно. Генералу Кхин Ньюнту припоминают тот факт, что он долго возглавлял военную разведку (а кому такие вещи не припоминают – хоть Берии, хоть Андропову?), а значит – слишком много чего про всех знает. И даже сам факт, что генерал сумел обеспечить мирное урегулирование практически всех крупных национальных конфликтов в стране (кроме каренского – но и тут генерал был близок к положительному решению) – тоже ставится ему в вину многими «ястребами».

К слову сказать, генерал Кхин Ньюнт, похоже, был одним из немногих мьянманских военных, кто первым осознал, что в межнациональных войнах побед не бывает. А если все-таки будет победа – то или в результате тотального уничтожения всех жителей вражеской национальности, или потом придется дорого платить за лояльность постоянно выходящим из-под контроля и шантажирующим центральную власть своим же марионеткам. Мирные договоры были подписаны на основе баланса интересов всех сторон. В обмен на то, чтобы центральное правительство оставило их в покое, национальные лидеры согласились формально признать его суверенитет - и получили в ответ довольно широкую автономию. Зато теперь за свой порядок и выполнение условий соглашения они отвечали сами – и за их лояльность никто им не собирался платить. Вот именно эта фактическая автономия была для многих бирманских генералов равноценна предательству. Помните, сколько врагов появилось у генерала Лебедя после Хасавюртовского договора по Чечне? У генерала Кхин Ньюнта их появилось не меньше.

Были и еще два фактора, делавшие генерала Кхин Ньюнта «чужим среди своих». Первый – он не выпускник Академии оборонной службы (он закончил лишь курсы по подготовке офицеров). Но именно Академия оборонной службы – основа мьянманской военной элиты, которая сгруппирована по годам наборов в это учебное заведение и делится на десятки крупных и мелких соперничающих группировок. Каждый добившийся успеха генерал имеет в своем активе довольно обширную группу поддержки из бывших однокурсников и «однобатальонников», которую он подтягивает вверх за собой и которая в том числе заставляет с ним считаться его заклятым коллегам. У генерала Кхин Ньюнта такой группы поддержки не было по определению – кстати, именно это и было решающим фактором, почему он стал главой военной разведки (то есть, занял должность, предусматривающую беспристрастность ко всем без исключения).

Такие люди могут быть успешными только если смогут встать над схваткой элит и стать для них независимым арбитром – пример старшего генерала Тан Шве (который, один из немногих в мьянманской военной верхушке, тоже не заканчивал Академию оборонной службы) тому подтверждение. Но для этого надо быть первым номером – как Тан Шве. А генерал Кхин Ньюнт первым номером не был. Более того, именно Тан Шве по принципу похожести увидел в нем самого вероятного кандидата на свою должность в случае, если сам старший генерал перестанет устраивать соперничающие элиты как верховный арбитр. А при отсуствии стоящей за ним группы поддержки избавиться от генерала Кхин Ньюнта оказалось крайне просто – никто его не поддержал. Парадоксально, но в армейской среде выше среднего уровня у него нет значительной поддержки и сейчас. К нему там немного злорадное отношение как к выскочке, получившему в конечном итоге по башке.

И второй фактор. Генерал Кхин Ньюнт – этнический китаец. Конечно, история показывает, что именно у этнических китайцев следует поучиться бирманскому национализму (самое яркое тому подтверждение – тоже «хуацяо» генерал Не Вин), но все равно когда нет других доводов – этот можно довольно успешно использовать в аппаратной борьбе. Хотя все признают, что именно китайское умение договариваться и расположить к себе собеседника во многом помогало генералу добиваться успеха на переговорах с национальными меньшинствами.

Таким образом, после освобождения из-под домашнего ареста генерал Кхин Ньюнт оказался в полном одиночестве. При его известности и популярности, идти ему некуда. И хотя его ближайший родственник, доктор Тан Ньейн, является одним из основателей и председателем Национальной демократической силы, но сама эта организация переживает не лучшие времена. Она была основана выходцами из НЛД, которые не согласились с решением о бойкоте выборов 2010 года, приняли в них участие и завоевали несколько мест в парламенте. Тем не менее, как это часто бывает у демократической публики, именно они стали объектом наиболее оголтелой критики со стороны НЛД как предатели и отступники. Особенно кандидаты от НЛД усердствовали в навешивании таких ярлыков во время недавних довыборов. Подчеркивая необходимость национальной консолидации и необходимость сотрудничества со всеми политическим силами во имя будущего страны, они при этом указывали, что наиболее трудно будет сотрудничать именно с Национальной демократической силой, потому что они – предатели. Поняв, что они попали под дорожный каток, сегодня депутаты этой партии дружно бегут обратно в НЛД. То есть, никакого будущего у этой партии уже нет.

Почему генерала Кхин Ньюнта не поддержит военная элита, до сих пор находящаяся у власти – тоже понятно. Это и упоминавшийся личный конфликт с сохраняющим влияние старшим генералом Тан Шве, подозрения в том, что он собирает на всех досье (какого главу военной разведки будут любить те, кто может стать его потенциальными клиентами?) и неприятие его военной элитой как выскочки и «дворняжки» (отсутствие диплома Академии оборонной службы и группы поддержки в касте Татмадо). Хотя именно он, будучи премьер-министром, сделал многое, чтобы эту военную элиту перестали бояться. Он понимал силу пиара – поэтому часто выступал по телевизору, причем старался это делать не в форме поучений и указаний, а именно вести разговор (многие считают, что главная причина ареста генерала Кхин Ньюнта – в том, что непубличный старший генерал Тан Шве просто не стерпел возросшей пиар-популярности своего премьер-министра). Вообще, если бы «партия власти» USDP переборола в себе все свои комплексы и сделала своим лицом не безликих косноязычных бюрократов, а генерала Кхин Ньюнта – у нее сразу же нашлись бы миллионы сторонников. По популярности, узнаваемости и авторитету в стране он вполне сопоставим с ДАССЧ. Если ее в разговорах часто называют “the Lady”, то генерал Кхин Ньюнт – просто “U”. Вообще, «У» - это самая первая часть официального имени у любого бирманца старшего возраста. В случае с У Кхин Ньюнтом, как в случае с ДАССК, имя уже не требуется. Но, к сожалению, тот вариант, что «У» станет лицом партии власти – из разряда самых нереальных.

Почему ему нечего соваться в НЛД – тоже понятно. Вообще, приход генералов в НЛД – явление нередкое, и начало ему в 1988 году положил бригадный генерал Аунг Джи, ближайший соратник генерала Не Вина, разругавшийся со своим патроном из-за его увлечений социалистическими экспериментами в экономике. Но ни один из них не был руководителем военной разведки. Одно дело – когда к демократам приходит, скажем, генерал Александр Лебедь. А другое – если бы к ним попросился маршал Лаврентий Берия со всем своим послужным багажом и репутацией. Слишком распиаренный на Западе образ у генерала Кхин Ньюнта как "царя террора" и "княза тьмы" (не только потому, что он возглавлял спецслужбу, но и из-за того, что он из представителей военных властей чаще всего мелькал на экране – его и стали персонифицировать как воплощение всего самого скверного, что было присуще военной хунте). И слишком велик риск недоуменных вопросов на Западе в случае его прихода в НЛД. А самое главное – тут же выйдут из-под контроля наиболее буйные представители «поколения-88», что чревато вполне реальной кровью. Хотя именно у генерала Кхин Ньюнта как раз самые реальные заслуги перед НЛД по сравнению с его коллегами по военной власти. Именно он – автор плана «огражданивания» военной власти, который, несмотря на то, что самого генерала посадили под стражу, все-таки был доведен до конца. План этот получил название «Дорога в семь шагов к демократии» - и, видимо, сумев протолкнуть его в Госсовете мира и развития (а потом и активно пропиарив его на уровне АСЕАН, чтобы влиятельным противникам этого плана в военном руководстве страны уже отступать было некуда), генерал Кхин Ньюнт сделал максимально возможное, что можно было сделать в тогдашней Мьянме. А без этого плана Мьянма в ее прежнем «недемократическом» состоянии вполне могла протянуть по крайней мере еще с десяток лет.

Судя по тому, что генерал мало дает интервью, а если и дает, то не очень откровенничает – его осовбождение, видимо, было обставлено рядом условий. Например, не трогать фигуру Тан Шве. Генерал, как безусловно умный человек, все равно нашел способы подколоть человека, по вине которого он получил свой приговор. В одном из самых первых интервью, например, он рассказал, что когда сидел под арестом – денег на жизнь хронически не хватало. По его словам, жена у него выращивала цветы и продавала их на рынке, а сам он постепенно распродавал большую коллекцию подаренных ему за многие годы дорогих праздничных юбок-пасоу (которые мьянманцы дарят друг другу довольно часто по многочисленным поводам). Когда такое рассказывает человек, севший под домашний арест за коррупцию – это звучит как издевательство над теми, кто его посадил.

Таким образом, звезды сегодня складываются не в пользу генерала Кхин Ньюнта – безусловно, самого яркого и неординарного человека прежней команды, получившего за свое поведение выскочки 44 года домашнего ареста. При его авторитете, популярности и узнаваемости у мьянманцев для него нет шансов вернуться в политику. Да и условия его освобождения, видимо, прямо запрещают ему делать это, и при этом нет никакой внешней силы, которая, как в случае с ДАССЧ, позволила бы ему плевать на мнение властей.

Ему остается только заниматься благотворительностью – да и то под чутким присмотром, чтобы эта благотоврительность не переросла в политическую деятельность. Или – идти в монахи, тем более, что он в разных интервью несколько раз подчеркивал свой интерес к религии и рассказывал об опыте медитации. Поэтому, видимо, слухи об этом не зря циркулируют по Янгону.

Итак, 1 апреля в Мьянме прошли довыборы. Самым главным призом на них должны были стать 48 депутатских мест. Потом, правда, число вакантных мандатов сократилось до 45 – в трех округах на севере страны, в штате Качин, выборы отложат из-за напряженной ситуации, а точнее ведущейся там войны с сепаратистами. В 45 избирательных округах (37 – по выборам в нижнюю палату парламента, 6 – в верхнюю палату парламента и 2 – в региональные парламенты) было зарегистрировано в общей сложности 157 кандидатов от 17 партий.

Естественно, что на этих выборах основное внимание было приковано к кандидатам от Национальной лиги за демократию, возглавляемой До Аун Сан Су Чжи. Для НЛД это было очень серьезное решение, потому что, пойдя на выборы, эта партия автоматически наступила на горло своей же собственной долгоиграющей злобно-тоскливой песне об «украденной победе» 1990 года, когда она выиграла выборы, но парламенту генералы так и не дали собраться. Такое решение стало возможным прежде всего потому, что сегодня это уже совсем другая НЛД – не та, что была до роспуска два года назад. Я уже как-то писал, что ДАССЧ, ловко подставив свою партию под бойкот выборов 2010 года и тем самым под законную ликвидацию, фактически руками властей провела генеральную чистку руководства, максимально сократив балласт в лице выживших из ума стариков, которые считали своим долгом давать ей советы и учить жизни. Вместо этого в ее окружении появились новые люди, за которыми, кроме разговоров, были вполне реальные силы и возможности.

Например, ей удалось интегрировать в свое окружение радикалов из «Поколения студентов 88 года», которые не отличались миролюбием по отношению к нынешней власти, и более того, неоднократно выступали в качестве организаторов массовых протестов. А годы проведенные ими в мьянманских тюрьмах (а не под домашним арестом на комфортной вилле со служанками, как в случае с ДАССЧ) только укрепили их злость и решимость отомстить за перенесенные страдания. В нынешней власти они видели своих личных врагов – на уровне кровной мести, и не желали слушать ни о каком сотрудничестве. К тому же их отношение к самой ДАССЧ было несколько неоднозначным. Они довольно ревностно воспринимали тот факт, что несмотря на их организующую роль в событиях 1988 и 2007 годов, за рубежом о них мало кому известно, зато на Западе активно пиарят образ ДАССЧ, которая, по сути, является пусть и талантливым политиком, но все равно не более чем свадебным генералом. Именно поэтому переговоры людей ДАССЧ с ними проходили непросто – не раз в прессу просачивались слухи о том, что никакого соглашения не будет. Тем не менее, кому-то из них были обещаны места в парламенте, еще кому-то – участие во власти. То есть, ДАССЧ удалось в рамках неформально полученной от властей квоты для себя и для своих людей (в виде этих выставляемых на выборы 45 вакантных мест) включить ту самую систему социальных и карьерных лифтов, которая не работала при прежней кастовой системе. Поэтому дать ей эти места в парламенте было в интересах самой власти.

Этот компромисс, на мой взгляд, был одним из решающих моментов, которые обеспечивают нынешней власти относительно спокойное будущее. То есть, распиаренность образа ДАССЧ на Западе и внутри страны позволила ей сковать радикальные силы и увести их на путь работы в парламенте, а не выводить людей на улицы. Никто кроме нее эту проблему в Мьянме решить не мог по определению – и нынешняя власть должна ей быть безмерно благодарна за это. По сути, радикалам из «Поколения-88» оказалось некуда идти, кроме как на поклон к ДАССЧ, поскольку они понимали, что без ее поддержки любой общественный протест не будет признан за рубежом и не получит там поддержку. А значит – власти легко с ним разделаются. Сама ДАССЧ, судя по ее словам, революции не хочет. Ее тактика – обеспечение максимального давления на правящий режим, чтобы сделать реформы необратимыми. Тем не менее, как показала практика, для такого давления оказались хороши все средства – даже те, которые находятся в шаге от кровопролития. Но именно планомерная и постепенная демонстрация оппозицией силы позволяла каждый раз довольно медленно соображающей власти осмысливать ситуацию и начинать предлагать компромиссы до перехода «точки невозврата». Так было, например, в случае с приостановкой строительства китайской дамбы, случившейся после умело организованных и четко координируемых широких общественных протестов, которые, по странному совпадению, в итоге оказались выгодны некоторым западным корпорациям, лоббирующим в Мьянме проекты «зеленой энергетики».

Предвыборная кампания вообще оставила впечатление некоего сговора. Национальной лиге за демократию никто не мешал делать все, что она хотела (хотя ДАССЧ и сказала пару раз о каких-то «нарушениях» - но, видимо, так, для страховки, чтобы открыть путь для маневра в случае невыгодных для себя разультатов). Кроме НЛД никаких других партий не было видно и слышно. Провластная USDP - Партия сплоченности и развития Союза (или Союзная партия солидарности и развития – кому какой перевод больше нравится) при всем ее мощном административном ресурсе практически в предвыборной гонке никак себя не проявила. Ее представители пару раз заявили о том, что не всегда реклама товара соответствует его реальному качеству (намек на шумную кампанию НЛД) и что об их партии люди судят не по словам, а по конкретным делам. В итоге НЛД победила даже в столице Нейпьидо. Такое впечатление, что власти сделали все для победы НЛД, решив тем самым несколько важных для себя задач.

Во-первых, это были именно довыборы – то есть, никакого влияния на общий расклад сил в обеих палатах парламента они бы не оказали. Учитывая подавляющее большинство Партии сплоченности и развития Союза, а также 25-процентную квоту в парламенте для военных, новоизбранные депутаты никакого решающего влияния на принятие решений иметь не будут. Тем не менее, можно водить в парламент экскурсантов из стран Европы и показывать, как эти депутаты там надрываются – «смотрите, у нас тоже есть своя оппозиция». То есть, с витриной Мьянмы постепенно становится все в порядке – там прибавляются все новые и новые манекены.

Во-вторых, проведением «честных и прозрачных» выборов власти показали, что они как бы готовы проводить честные и прозрачные выборы и дальше. А значит – пора снимать с Мьянмы санкции. Тем самым власти получили возможность реально за 3,5 года, оставшиеся до следующих всеобщих выборов, поправить экономическое положение в стране путем привлечения инвестиций и создания новых рабочих мест. То есть, повысить свою популярность и легитимность в глазах избирателей. Кстати, сразу же после выборов страны АСЕАН призвали снять санкции с Мьянмы, и американская сторона «готова это рассматривать».

В-третьих, власти «выпустили пар» в обществе – с одной стороны пустив протестные настроения по руслу вполне законной предвыборной агитации, а с другой – заставив (кстати, при прямом участии ДАССЧ) многих радикальных оппозиционеров не готовить заговоры, а избраться в парламент и бороться там легальными путями. Тут нужно еще отметить забавную особенность. Участие в заседании парламента для депутата обязательно. Отсутствие депутата на своем месте (как это, например, массово имеет место быть в российской Госдуме) может быть вызвано только тяжелой болезнью, смертью, официальной зарубежной поездкой или, например, вызовом к Президенту страны. Правило это распространяетеся на всех – и даже крупнейшие мьянманские олигархи послушно сидят в зале с утра до вечера. То есть, ДАССЧ и избранные в парламент ее радикальные сторонники будут большую часть времени проводить в населенном правительственными чиновниками Нейпьидо, а не в мятежном Янгоне.

В-четвертых, предвыборная кампания, как ни странно, может привести к «новой сплоченности» в мьянманской политике. Уже в ее ходе представители многих партий шумно выражали свое возмущение тем, что во всех газетах пишут только про НЛД. А то демонстритивное пренебрежение, с которым представители НЛД относились к мелким конкурентам (при формальной риторике о необходимости сплочения во имя проведения реформ), может привести к негативной консолидации – то есть, на следующих выборах эти мелкие партии уже будут выступать в роли троллей, активно топящих НЛД.

В-пятых, предвыборная кампания НЛД просто не могла не получиться с перехлестом. Дело даже тут не в ошибках политтехнологов. Просто кампания совпала с тем периодом в истории Мтянмы, когда стало вдруг можно открыто любить ДАССЧ, ее портреты стали красоваться на всех углах, на плакатах, календарях, постерах и майках. А тут еще к этому добавилась агитация. Сейчас люди уже стали уставать от этого изобилия – тем более, что в их жизни каких-то заметных перемен к лучшему не наблюдается. А ситуация, когда ДАССЧ нет разве что на утюге, рано или поздно приведет к обратному эффекту. То есть, ясно, что к выборам 2015 года ДАССЧ в той или иной степени растеряет свою нынешнюю харзматичность и даст тем самым партии власти полную возможность сохранить свое доминирующее положение в парламенте. К этому времени она рискует пройти стандартный путь народного лидера – стать гораздо более популярной за границей, чем в собственной стране. И хотя ее популярность сейчас все еще очень высока, но есть тенденции, которые уже сейчас говорят о начавшемся спаде.

В-шестых, правительство, назначив выборы на 1 апреля, довольно ловко подстраховалось на случай каких-то непредсказуемых действий. Через 10 дней после этой даты начинается Тинджан, время, когда люди забывают про все на свете, поливают друг друга водой, пьют, гуляют и веселятся. Даже если бы после выборов кто-то из радикалов и попытался бы что-то организовать – это «что-то» неизбежно тут же было бы поглощено аполитичной вакханалией Тинджана.

Формально выборы закончились победой кандидатов от НЛД. Они проиграли только в двух округах. В одном - представителю "партии власти" USDP, и в другом, в штате Шан, - выдвиженцу от местной партии, созданной по национальному признаку. Сама ДАССЧ уверенно победила в своем округе в пригороде Янгона. Она уже заявила, что не пойдет работать в правительство и останется депутатом. Это решение позволит ей не интегрироваться в исполнительную власть и не нести ответственность за ее решения – вместе с тем, парламентский статус даст ей трибуну и возможность официально взаимодействовать с властями. Одно дело, когда президенту страны пишет не занимающая никаких постов некая мисс Эйрис, другое – когда к нему обращается До Аун Сан Су Чжи, лидер партии, имеющей фракцию в парламенте. Хотя, на мой взгляд, избрание в парламент для ДАССЧ на нынешних условиях – это если не политическое самоубийство, то серьезная ошибка. Ясно, что ей было бы логичне провести своих людей в парламент, а самой оставаться неформальным наднациональным лидером, но никак не руководителем мелкой фракции в законодательном органе (хотя понятно, что если ДАССЧ не будет членом парламента и формальным лидером фракции – депутаты от НЛД, в число которых по итогам политических компромиссов попали очень разные люди, могут просто выйти из-под контроля). И исправить эту ошибку даже не поможет ее «тефлоновость», когда перегибы типа агрессивной навязчивой агитации можно списать на исполнителей. Вообще, у меня такое впечатление, что ДАССЧ искренне думает, что ее популярность в народе будет продолжаться вечно, и что даже если она будет постоянно мелькать на телеэкранах и красоваться на каждом углу – люди от нее не устанут. Видимо, и Путин так думал...

Сама ДАССЧ активно участвовала в кампании НЛД , ездила по стране и выступала перед людьми. В одном из населенных пунктов ее кортеж был закидан камнями. Обошлось без жертв, но сторонники ДАССЧ использовали этот эпизод на полную катушку – чтобы напомнить народу, какие опасности подстерегают его героиню. В другой раз ДАССЧ после долгой поездки по реке на катере стало плохо – у нее началась рвота и стало скакать давление. Эти натуралистические подробности также широко подавались в СМИ – как свидетельство того, что ДАССЧ не щадит себя ради народного блага. Такая нехитрая персонализация НЛД и одновременно «оживление» образа ДАССЧ объектвно сыграли свою роль во время выборов.

Вообще, это были первые выборы за всю историю Мьянмы, где хотя и в зачаточном виде, но применялись политтехнологии. Людям раздавались футболки с портретом кандидата, сумки и зонтики с символикой НЛД. Естественно, люди радовались получению дармового зонтика – но одновременни достиигался и другой эффект. Когда много людей (пусть даже не активных сторонников НЛД, а просто проходивших мимо во время раздачи подарков) невольно носит с собой или на себе символику НЛД – это играет огромную мобилизующую роль. Сторонники НЛД начинают осознавать себя частью мощного потока, способного принести в Мьянму перемены. А когда к этому добавились в массовом порядке наклейки на автомобилях, флажки на автобусах, и, наконец, машины с большими красными флагами НЛД и звучащей с них через громкоговорители агитацией, становилось понятно, кто должен победить на выборах.

В рамках представления партийных предвыборных программ ДАССЧ выступила по мьянманскому первому каналу – MRTV. Об этом мьянманцев оповестили заранее, а молодежь могла посмотреть это выступление еще до того, как его показали по телевидению – оно было выложено на Ютубе, и социальные сети и новостные рассылки были полны ссылок на него. ДАССЧ перед телекамерой держалась несколько скованно – впрочем, это и понятно, поскольку это был ее первый опыт работы «на камеру», без публики. С публикой она чувствует себя намного лучше. Она обычно не так много говорит сама, но часто разыгрывет комбинации с пересаживанием слушателей, или просит кого-то из ответственных за ее безопасность активистов отдать микрофон в толпу. Потом этот активист ходит вдоль первого ряда собравшихся людей, причем, создается впечатление, что там, как и на встречах народа с Путиным, уже заранее расписано, кто из толпы собравшихся что должен сказать. При работе на камеру такие технологии не применишь, и было видно, что для ДАССЧ это довольно непривычный формат общения с избирателями.

Выборы показали и еще одну интересную черту мьянманской политической жизни. Я уже сказал, что мьянманцы начали откровенно уставать от того, что ДАССЧ смотрит на них с каждого угла. Машины с громкоговорителями, агитирующие за НЛД, ездили по улицам даже глубокой ночью, не давая людям спать. На автобусах были развешаны красные флаги НЛД с желтой звездой и желтым же танцующим павлином (он, кстати, получил в связи с этим другое толкование – дерущийся павлин), которые явно мешали водителям управлать транспортным средством, и я сам видел, как они неоднократно просили кондукторов куда-нибудь убрать этот флаг.

Как известно, показатель «старения» образа политического деятеля – сокращение числа его фанатов. Если раньше большинство мьянманцев любило свою «Маму Су» сердцем, то теперь все больше – головой. Даже среди моих друзей, обучающихся в Москве (большинство из которых – военные, а поэтому многие из них относятся к ДАССЧ с изрядной долей скепсиса) существует мнение, что лучше, если ДАССЧ все-таки получит власть – «дадо дать ей шанс, а вдруг она действительно сможет что-то изменить к лучшему». Нечто похожее было в позднем СССР, когда бытовало стойкое представление о том, что хуже КПСС ничего по определению быть не может, и что надо «дать демократам шанс».

Когда ДАССЧ в ноябре 2010 года освобождали из-под домашнего ареста, колонны мьянманцев разного возраста стихийно собрались и прошли несколько километров от штаб-квартиры НЛД на улице Дхаммазеди до ее дома на Университетском бульваре. Это были тысячи людей разного возраста, прилично одетых, абсолютно трезвых и спокойных в своей уверенности, что они все делают правильно, когда идут сознательно поддержать свою героиню. То есть, это были именно «рассерженные горожане» в мьянманской редакции.

В апреле 2012 года все уже было по-другому. После выборов во всех супермаркетах молодежь начала активно скупать виски, а потом в абсолютно пьяном виде, с музыкой и воплями, на открытых машинах разъезжать по Янгону, нарушая все мыслимые правила. Дорожная полиция от греха подальше в это не вмешивалась. Других митингов и демонстраций в эти дни не было. Более старшее поколение предпочитало сидеть дома и смотреть телевизор. Большинство янгонцев, увидев машины с красными флагами НЛД, а на них - орущих пьяными голосами здравицы в честь Мамы Су и блюющих через борт невменяемых подростков, осуждающе качали головами.

В этом сезоне турпоток в Мьянму в очередной раз побьет все рекорды. За 11 месяцев 2011 года число прибывших в страну туристов составило 343 тысячи человек, что на 26 процентов выше показателя тоже рекордного 2010 года. Мьянманские власти заявляют о том, что «узкие места» туристической инфраструктуры уже и так находятся в перегретом состоянии, и призывают иностранцев и сограждан строить новые отели. Несмотря на то, что в начале 2011 года стали летать две новые авиакомпании внутренних линий («Эйр Канбоза» и «Эйшн Вингз»), авиабилеты во время туристического сезона все равно достать очень непросто.

С приходом к власти нового правительства в начале 2011 года был поднят разговор о «профессионализме» мьянманского туристического бизнеса. И особое внимание было обращено на гидов, поскольку именно с ними туристы имеют дело прежде всего.

До нынешнего времени тургиду требовалось только закончить специальные аккредитованные курсы туристического менеджмента (естественно, заплатив за обучение), съездить в Нейпьидо на сдачу экзаменов, а затем дождаться, когда неторопливая мьянманская бюрократическая машина родит ему лицензию. Таких гидов с лицензией сегодня в Мьянме около трех тысяч. После получения лицензии этот гид фактически был предоставлен сам себе, и власти вмешивались в его деятельность только в том случае, если это, по их мнению создавало угрозу общественному порядку. Например, известен случай, когда корейские туристы, последователи церкви Муна, начали у входа в одну из самых известных янгонских буддистких пагод раздавать мьянманцам свои религиозные брошюрки. Вмешавшаяся полиция не только пресекла эту деятельность корейцев, но и арестовала сопровождавших их гидов. Резон полиции вполне понятен – за поведение иностранцев отвечают именно гиды.

Именно после этого и ему подобных случаев мьянманские власти (а именно – руководство Министерства отелей и туризма) задумались о том, чтобы гиды на самом деле отвечали за своих туристов, а не просто работали для них ходячим радио и бегали им за виски. То есть, - вовремя корректировали их поведение и имели представление о возможной ответственности. А попутно – власти стали делать попытки к тому, чтобы у каждого прибывающего в Мьянму иностранца был бы свой гид. Например, вменили в обязанность для мьянманских турфирм, оформляющих «визу по прибытию» (то есть, на самом деле так называемую «пре-аррэйнджмент визу», которая заказывается заранее и ставится в паспорт по прилету туриста в страну) обязательно продавать с этой визой «пакадж-тур». Туристические компании, тем не менее, это требование властей не очень-то торопятся выполнять, и чаще всего продают только услуги по оформлению визы, не требуя покупки никаких «пакадж-туров».

Такой откровенный саботаж со стороны мьянманских туркомпаний и отсутствие механизмов с ним справиться заставил мьянманские власти влиять на гидов не через нанимающие их фирмы, а напрямую. Потому что если не удается заставить туркомпании продавать «пакадж-туры» с прилагаемыми к ним гидами - то существует большая вероятность, что приехавшие в Мьянму туристы будут искать гидов на месте. Вот тут-то они и должны найти именно «правильных» гидов. А это – весьма затруднительно, поскольку сегодня в Мьянме очень многие гиды-фрилансеры даже не имеют лицензии, и фактически – самозванцы. А значит, иностранцы могут быть объявлены их «друзьями», и гид их может водить где угодно, не неся за это никакой ответственности.

Но мьянманские власти как всегда не решились действовать в лоб – да и у Министерства отелей и туризма просто нет физических возможностей для регулирования этого процесса. Поэтому и возникла идея создания Мьянманской ассоциации туристических гидов. Министерство выделило на огранизационные расходы 10 миллионов кьят (то есть, около 13 тысяч долларов), и, заплатив, заказало музыку.

16 мая 2011 года Мьянманская ассоциация туристических гидов была создана. Число ее членов вскорее достигло 700. И в этот момент Министерство отелей и туризма объявило о том, что у гидов, не состоящих в Ассоциации, лицензии продлеваться не будут. При этом гиды должны регулярно проходить в Ассоциации курсы повышения квалификации (естественно, не бесплатно). Вот именно эти заявления фактически перевели членство гидов в Ассоциации с добровольного на принудительное. И именно после него Ассоциация стала выдавать на гора инициативы – одна экзотичнее другой. При этом никто уже не сомневался, что Ассоциация всего лишь транслирует бюрократическую фантазию чиновников министерства.

Например, была озвучена идея о том, что работодателем для гидов должна стать Ассоциация, а не туркомпании. То есть, туркомпании получив заказ от клиентов на тур, должны обращаться в Ассоциацию с просьбой выдать им гида. При этом предполагалось, что именно Ассоциация будет решать, какого гида им дать. Туристические компании в ужасе стали протестовать против такой перспективы.

Справедливости ради нужно сказать, что эта система оказалась полезной в пик туристического сезона этого года, когда трудно было найти свободного гида на тур. В этот момент мьянманские туркомпании стали звонить в Ассоциацию – и ее сотрудники действительно находили какие-то варианты из числа, например, преподавателей Университета иностранных языков с лицензиями. Но эта система годилась лишь для затыкания дыр, и, что самое главное, это было не навязывание услуги туркомпаниям, а предоставление ее по их запросу.

Следующим шагом Ассоциации стало введение обязательной формы для тургидов. В принципе, среди мьянманских гидов, встречающих туристов в аэропорту, всегда было принято одеваться в традиционном стиле (гиды-мужчины, например, одевали неизменную юбку-пасоу и мьянманскую традиционную белую рубашку с глухим воротом). Ассоциация попыталась творчески переосмыслить и документально закрепить этот опыт. Была налажена продажа формы для гидов, которая представляла собой фактически тот же самый набор традиционной мьянманской одежды, но утвержденных цветов и фасонов. При этом требование быть в форме относилось не ко всему путешествию с клиентами (во время треккингов по горам в узкой юбке особо не побегаешь), а при встрече в аэропорту, во время пребывания на туристических территориях (например, в Багане) и при посещении особо значимых объектов (например, пагоды Шведагон в Янгоне).

Введение формы было также встречено гидами без энтузиазма. Аргументы были вполне понятны: гиды – не малые дети, и сами знают, как им одеваться. Тем более, что до этого они в своей одежде на самом деле придерживались традиционного мьянманского стиля. А одежда, которая, может, красиво смотрится на одном человеке, не обязательно подойдет другому. Кроме того, гидами было отмечено еще два парадокса. Во-первых, продажа формы в Ассоциации шла с явными «накрутками» (мужская юбка, например, аналоги по качеству которой стоят 4-5 тысяч кьят, продавалась за 8 тысяч). А во-вторых, Ассоциация смогла выдать только по одному комплекту в одни руки. То есть, туристический гид, который в первый день встречал туристов в аэропорту Янгона и вел их в Шведагон, а на следующий день ехал с ними в Баган и потом на Инле, должен был все эти дни ходить в одной и той же юбке – при этом у него не было времени ее постирать и погладить. А если он зацепится где-то за гвоздь и порвет спецодежду – ему предстоят долгие объяснения по поводу того, почему он одет не по правилам. А еще – туркомпании лишились возможности выставлять в аэропорту сотрудников, одетых в офисную форму этих компаний. В результате клиент должен водить глазами по ряду близнецов и близняшек в одинаковой форме, выискивая табличку с нужной ему компанией.

Но самое главное нововведение руководство Ассоциации приберегло напоследок. Оно объявило о намерении ввести некий Кодекс поведения гидов, в котором, помимо очевидных и, вероятно, вполне целесообразных вещей, содержался запрет для гидов получать комиссионные с магазинов и ресторанов. А поскольку это один из двух основных видов дополнительного заработка гидов (другой, кстати, тоже был недавно фактически отменен, когда в Янгоне появились официальные обменники – до этого гиды меняли деньги в подворотнях, называя клиенту тот курс доллара к кьяту, который они считали выгодным для своего кармана), то тут уже чаша терпения переполнилась. Четверо из одиннадцати членов Исполнительного комитета Ассоциации во главе с ее секретарем До Чо Чо Чье Мон объявили о своей отставке. А председатель Ассоциации До Тхэй Тхэй Тин вынуждена была признать, что многие нововведения нуждаются в корректировке. Тем не менее, необходимость формы, систему предоставления гидов турфирмам Ассоциацией (правда, в несколько измененном виде) и регулярные обязательные курсы переподготовки гидов она под сомнение не поставила.

На фоне этого правительство принимает собственные меры для того, чтобы подтолкнуть гидов в объятия Ассоциации и вообще упорядочить процесс предоставления этих услуг в Мьянме. И речь уже идет не только о платных курсах и продлении лицензии. Недавно в Шведагоне полицией было задержано несколько самозваных гидов – так ненавязчиво всем, кого это касается, было продемонстрировано, что без лицензии в Мьянме услуги гида оказывать никто не имеет права. Более того, по закону это равносильно мошенничеству, а значит наказание может быть довольно строгим. В Мьянме, например, вполне можно попасть под уголовную ответственность за раздачу визиток, где указана должность, которую ты реально не занимаешь, а позиционирование себя тургидом при отсутствии лицензии –аналогичная ситуация. При этом попытки выдать себя за друзей иностранцев, которым ты по доброте душевной безвозмездно оказываешь услуги сопровождающего, результата не имели: если человек въехал по туристической визе – значит он турист, а если он турист – значит ты его гид. Несколько лицензированных гидов получили предупреждение за то, что одеты не по форме. Помимо этого начались рассуждения о создании туристической полиции.

Вообще, идея туристической полиции витает давно. За основу хотят взять опыт соседних стран – в том числе право полицейского проверить лицензию туристического гида и делать ему замечания по поводу внешнего вида. Попутно эта полиция, как планируют инициаторы ее введения, будет следить, чтобы, например, в Багане все прибывающие разными способами (в том числе и на машине) «дикие» туристы обязательно заплатили специальную пошлину для въезда на «археологическую территорию» - то есть, к пагодам. Она же будет контролировать не аккредитованные для проживания иностранцев гестхаузы – вдруг они поселят к себе кого-то из туристов. Высказывалась также довольно спорная идея о том, что для того, чтобы получить право обслуживать иностранцев, рестораны также должны иметь специальную аккредитацию – и туристическая полиция также будет за этим следить.

На первый взгляд такие действия мьянманских властей на туристическом направлении выглядят несколько странновато. Тем не менее, они полностью укладываются в русло усилий по построению в стране «дисциплинированной демократии». Я уже писал, что власти Янгона пытаются наводить порядок на рынке уличных торговцев, не разрешая им торговать до трех часов дня и заставляя их для получения права на «тротуарную» торговлю покупать патент в местной администрации. Недавно в Янгоне были введены штрафы за отправление малой нужды на улице (3000 кьят) и за переход дороги в неположенном месте (2000 кьят). Нужно ли разъяснять, что при военной диктатуре граждане абсолютно свободно переходили улицу где хотели и справляли нужду там, где им приспичивало и где позволяло им их воспитание.

Эта медленно, но верно насаждаемая новой властью «сингапуризация» мьянманской жизни пока что малозаметна. По крайней мере, власти еще не запрещают плевать где попало и кидать куда попало окурки. Но на отдельных направлениях (типа туризма) продвижение по этому пути гораздо более ощутимо – и некоторые нововведения властей наглядно демонстрируют, что в любом процессе бывают свои перехлесты. При этом, если отделять мух от котлет и хорошее от плохого, в целом появление профессиональной Ассоциации туристических гидов Мьянмы, которая структурно вошла в Федерацию Торгово-промышленных палат страны, можно только приветствовать. Она на самом деле может служить чем-то вроде «профсоюза гидов» в отстаивании их прав перед работодателями и помогая им, например, в трудоустройстве. Другое дело, что в Мьянме пока что подобные профессиональные объединения не могут быть независимыми от государства и вынуждены нести на себе родимые пятна в виде причуд мьянманской бюрократии.

Странное поселение было на месте нынешнего Янгона в 17-18 веках. На противоположном от него берегу широкой реки располагался Майнгту (небольшой городок «длиной в одну улицу»), где была резиденция губернатора провинции Далла. Он и был главным центром цивилизации в этих краях, и даже нес на себе ее пороки - в качестве пикантной подробности обычно сообщают, что целый район этого городка, Мейнма Шве Йва, был населен исключительно проститутками. А через реку, на гнилом болотистом берегу, испещренном заводями и протоками, в это время постепенно возникало совсем новое поселение – будущий Янгон. Это уже была не бирманско-монская рыбацкая деревушка Дагон – тут, наряду с местными жителями начали появляться европейские торговцы.

Сюда чаще всего приезжали те, кто имел проблемы у себя на родине. Кого-то тяготили невыплаченные долги, кто-то скрывался от правосудия. Ясно, что среди европейцев преобладали люди авантюристические и темпераментные – кто еще будет селиться в таком непригодном для жизни городе, где земля под ногами мягко и противно хлюпала, а чтобы перейти с места на место, нужно было ходить не по твердой почке, а по специальным деревянным мосткам, перекинутым через маленькие и большие цветущие заводи. Здесь запрещалось строить дома из камня, поскольку в случае перестрелки (как вариант – антиправительственного выступления) такие дома могли бы служить отличной крепостью, увеличив тем самым число жертв. Холера, малярия и дизентерия были здесь обычными болезнями. Но люди здесь жили, и даже находили некоторую радость в этой жизни. По праздникам они ходили в церкви (каждый в свою – в 18 веке тут уже были католические храмы, армянская церковь и мечеть), устраивали пикники, танцевальные вечера и театральные представления. Улицы здесь уже давно носили отнюдь не бирманские и не монские названия.

На фоне европейских авантюристов, волею судьбы осевших в этом малопригодном для жизни месте, очень выделялись представители еще одной пришлой национальности – армяне. Первые ее представители появились на территории нынешней Бирмы в 17 веке. Самый ранний из известных надгробный камень датирован 1725 годом.

Рангунские армяне были в основном выходцами из центральной Персии – например, из Новой Джульфы (куда армяне в свою очередь были незадолго до этого переселены с Кавказа) и из Шираза, причем, попали они в Бирму через Индию. Большинство из них сюда пригнали не уголовные проблемы, а экономические и политические: в самой Персии в это время армянам жилось отнюдь не всегда комфортно, зато они хорошо умели торговать. А опыт выживания армян в Персии заставил их научиться лояльности к любой власти, которая к ним относилась по-хорошему. Губернаторы провинции Далла быстро оценили лояльность и расторопность армян, и поэтому они часто назначались на высшие должности из тех, которые могли занимать иностранцы.

Собственно, этих высших должностей было две – Акауквун (сборщик таможенных пошлин) и Акунвун (сборщик налогов со всей провинции). На первую должность европейцы назначались чаще всего – здесь требовалась широта взглядов, умение принимать нестандартные решения, знание языков и опыт торговли. Например, долгое время акауквуном являлся португалец Хосе Хавьер да Крус, который до этого был канонером на братанском корабле, затем убил своего капитана и, чтобы избежать преследования, стал жить в Рангуне, женившись на вдове одного француза и сделавшись добропорядочным прихожанином католической церкви. Именно его усилиями, кстати, Янгон обрел свои первые мощеные улицы. Но в истории Рангуна идеальным акауквуном был отнюдь не он, несмотря на его несомненные заслуги и кипучую энергию. Идеальным акауквуном того времени считался некий Баба Шиин, армянин по отцу и матери, но родившийся в Рангуне. При нем были установлены четкие правила сбора таможенных пошлин, назначены ответственные, налажена строгая отчетность, упорядочена дикументация.

С другой должностью – акунвуна – история была еще интересней. Естественно, сборщик налогов для целой провинции должен был быть исключительно местной национальности. Так оно и было – за одним исключением. Как можно легко догадаться, исключение это было армянским.

К началу XIX века в Рангуне было следующее соотношение различных некоренных (небуддистских) национальностей: около 5000 мусульман (впрочем, многие считают эту цифру завышенной), около 500 христиан, примерно такое же количество малабаров (то есть, выходцев из прибрежной южной Индии) и 40 армян. При этом под «христианами» понимались отнюдь не только европейские поселенцы, но и довольно многочисленные азиатские последователи этой веры.

Таким образом, армянская диаспора была достаточно большой по сравнению с другими группами иностранцев. Они контролировали основные торговые потоки (причем, армяне были не только успешными бизнесменами, но и опытными капитанами кораблей – то есть, в их руках была не только собственно торговля, но и логистика), и неудивительно, что дисапора процветала. В 1766 году они построили свою церковь, причем, она была возведена рядом с Таможенным управлением – местом работы многих армян. Возглавлял Таможенное управление в те годы акауквун Грегори Авас, опыт и умения которого бирманская администрация оценивала очень высоко.

Почти до середины 19 века в Рангуне действовало армянское кладбище. Кстати, расположено оно было в нынешнем центре города, на углу улиц Фрезера (теперь эта улица носит имя короля Аноратхы) и Пагоды Суле. За последнюю четверть века своего существования там было похоронено 24 человека – что заставляет сделать вывод о том, что численность армян (то есть, людей, принадлежавших к Армянской апостольской церкви) составляла в то время не менее 50-70 человек.

В 1852 году англичане окончательно заняли Нижнюю Бирму и наступила эпоха колониального владычества. Именно в первые годы при англичанах рангунским армянам жилось хуже всего. Британцы, занявшие Рангун, обращали свои взоры на север – туда, где все еще существовало отрезанное от моря независимое бирманское государство со столицей в новом городе – Мандалае. Правивший там король Миндон активно искал силу, которая могла бы уравновесить англичан и создать гарантии независимости Бирме, причем, делал это осторожно и не так грубо и вызывающе, как это потом сделает его сын Тибо, который начнет отчаянно флиртовать с Францией и тем заставит англичан поторопиться.

Миндон любил сравнивать себя с Петром Первым (и он действительно вошел в историю как король-реформатор), а жизнеописание русского царя было переведено на бирманский язык. В Мандалае побывало много именитых россиян того времени, некоторые из которых имели долгие беседы с Миндоном. Как результат – царское правительство России твердо поддерживало Бирму в ее усилиях сохранить независимость, и даже решило в знак этой поддержки постать к берегам Юго-Восточной Азии крейсер. Интересно, что в это же время было достигнуто соглашение о том, что в Россию отправятся на обучение молодые бирманские офицеры (как, однако, любит история повторяться!).

Так вот, на этом фоне британская администрация начала подозревать рангунских армян в пророссийских симпатиях. Дело даже дошло до рассуждений о том, что они под видом торговцев ездят по Бирме и собирают сведения для России. Имели ли эти рассуждения под собой реальные основания – сказать сложно. Но то, что бирманские армяне поддерживали тесные связи в том числе со своими соотечественниками в Российской империи (подкрепленные выгодными торговыми отношениями) – это на самом деле факт. Как факт и то, что армяне издавна служили бирманским королям, и для многих их семей приход англичан был отнюдь не радостным событием. Тем не менее, даже несмотря на сложности с новой властью, приход британцев дал армянским торговцам самое главное, чего они до этого не имели: единую экономическую территорию для торговли и относительную безопасность передвижения. А также – новые возможности для торговли с Европой. Именно в это время (в 1862 году) рангунские армяне отстроили свою новую церковь - Армянскую церковь Св. Иоанна Крестителя. Нужно ли уточнять, что расположена она была тоже недалеко от Таможенного управления.

Британцы дали нам и первые достоверные сведения о численности армян. По переписи 1871-72 годов, армян в Британской Индии (а Бирма структурно была ее частью) насчитывалось 1250 человек, причем жили они в основном в трех городах – Калькутте, Дакке и Рангуне. По переписи 1881 года, армян было уже 1308, из них в Бирме (то есть, в основном в Рангуне) жили 466 человек. Согласно архивам Армянской церкви Св. Иоанна Крестителя, в период с 1851 по 1915 год, были окрещены 76 человек, живущих в Бирме (в основном в Рангуне и несколько человек – в Мандалае и Мэймьо, известном сегодня как Пьин У Лвин – вот некоторые имена: http://www.amassia.com.au/burmab.html). В период с 1855 по 1941 года вступило в брак 237 армян (некоторые имена тут: http://www.amassia.com.au/burmam.html), а в период с 1811 по 1921 годы умерло более 300 армян (некоторые имена тут: http://www.amassia.com.au/burmad.html). А самой знаменитой армянской уроженкой Рангуна проведшей здесь ранние годы своей жизни, по праву считается первая в современной мировой истории женщина-посол Диана Агабег Апкар (иногда пишут – Абгар), удивительная жизнь и судьба которой описана во многих книгах.

В колониальной истории Рангуна, пожалуй, самой известной армянской семьей остается семья Саркисов, хотя они и не жили в этом городе постоянно. Носившие эту фамилию четыре брата (Мартин, Тигран, Авет и Аршак) были выходцами из персидского Исфахана. Сначала судьба привела их предков в Индию (в Калькутту), где они преуспели в торговле. После основания Стэмфордом Раффлзом в 1820-х годах нового города Сингапура, Йохан Саркис устремился туда. А та ветвь Саркисов, о которой я веду речь, с 1869 года обосновалась на острове Пинанг (это территория нынешней Малайзии). Когда Мартин Саркис прибыл на Пинанг, это было уже довольно известное место, популярное как у торговцев (которые здесь сделали перевалочную базу своих товаров), так и у путешественников. За почти 80 лет с момента покупки и освоения англичанами острова здесь вырос целый город со зданиями колониального стиля и виллами европейских поселенцев.И еще одно событие в то время сделало роль Пинанга более важной, чем прежде – открытие Суэцкого канала, подхлестнувшее процессы торговли между Юго-Восточной Азией и Европейскими странами. Соответственно, поток торговцев и путешественников (в том числе богатых и именитых) резко вырос.

Вот именно на этом фоне братья Мартин, Тигран, Авет и Аршак на вырученные от торгового бума деньги основали свой первый отель. Они не строили множество гестхаузов, как их конкуренты. Вместо этого их задача была – создать свою сеть фешенебельных отелей с ванными комнатами (неслыханная тогда роскошь для стран Юго-Восточной Азии), со столовым серебром и полотенцами с монограммами гостиниц. То есть, чтобы визитер из Европы, привыкший к роскоши дворцов с последними благами цивилизации, видел видел бы в азиатском короде тот комфорт, к которому он привык. Именно поэтому отели должны были стать «государством в государстве» - то есть, внутри ничего не должно было напоминать о том, что за его дверями – шумный и грязный азиатский город с бытовой неустроенностью и нищетой. Отели снабжались собственными парогенераторами, производившими электричество, системой забора и очистки воды, вышколенным персоналом, знающим, до какой температуры нужно охлаждать шампанское и как подавать виски. Сюда же с побережья Каспия по линии армянских торговцев привозилась черная икра, а пекари при отеле умели печь вкусные европейские булочки, жарить тосты для завтрака и по-фирменному готовить огромных лобстеров. Одного такого отеля в каждом крупном городе ЮВА было достаточно для того, чтобы поселить в нем всех находящихся там ВИП-клиентов – и победителем должен был стать тот, кто первый этот отель построит. Вот братья Саркисы как раз и стали такими победителями.

В Рангуне в их гостиничную империю вошел отель «Стрэнд» («Прибрежный»), который, наряду с сингапурским «Раффлзом» стал ее жемчужиной. Двое из четырех братьев, Авет и Тигран, занимались возведением этого отеля и разработкой его концепциеи. Нужно сказать, что первым удачным шагом двух братьев был выбор места для строительства – чуть в стороне от морского порта, на берегу устья реки Янгон, где уже почти не видно берегов, потому что впереди – Индийский океан. Вообще, это было одной из «фишек» братьев Саркисов – строить отели именно на берегу. Откуда такая тяга к морским просторам у выходцев из сухопутного Исфахана – никто не мог сказать. Тем не менее, именно этот принцип расположения повысил популярность отелей. Злые языки поговаривали, что европейским джентльменам за чтением утренних газет или чашкой пятичасового чая предпочтительнее было видеть морские просторы, чем грязные улицы.

Отель «Стрэнд» был открыт в 1901 году – в последний год правления королевы Виктории, и поэтому все его традиции впитали дух викторианской Англии. Расположен он в доме 92 по одноименной с ним улице, и уже с момента основания о нем стали писать как об «одном из самых фешенебельных отелей в британской империи, постояльцами которого были исключительно белые». До сих пор это – самый фешенебельный и самый дорогой отель Янгона с вышколенным персоналом и своими традициями, восходящими к колониальным временам. Здесь останавливались Пьер Карден, Оливер Стоун, Дэвид Рокфеллер, Мик Джаггер, Редьярд Киплинг, Соммерсет Моэм и другие знаменитости.

Но если отель «Стрэнд» – это реально существующий, действующий памятник прежним армянским жителям Рангуна, то в квартале от него лишь массивный столб на воротах с мраморной вывеской «Армянская церковь Св. Иоанна Крестителя» напоминает о представителях народа, внесшего свой вклад в развитие этого города. Да и отыскать ее сегодня непросто: во всех путеводителях по ЮВА (в том числе и в русскоязычных) с давних времен из издания в издание кочует ее адрес: 40-я улица, дом 66 - между тем, эта улица уже несколько десятилетий носит имя Бо Аунг Чжо. А там, где недалеко от пагоды Суле было старое врмянское кладбище – там уже давно построили дома, и это – один из самых оживленных перекрестков центра Янгона. И вместе с уехавшими из Рангуна армянами постепенно исчезает память о тех, кто прибыл сюда, или гонимый с собственной родины, или скрываясь от долгов и судебного преследования, или в поисках своего торгового счастья. Прибыл, чтобы здесь, в малярийном и дизентерийном болотистом Рангуне, начать с чистого листа новую жизнь, сохранив и передав потомкам при этом свой язык, культуру и религию.

(Моих армянских друзей – с Рождеством!)

Ноябрь и декабрь запомнились в Мьянме не только политическими событиями и визитами всемирно известных зарубежных гостей. В это время в Мьянму из Китая ненадолго была доставлена реликвия – Священный Зуб Будды Шакьямуни, постоянное место хранения которой – храм Лингуан в Пекине. Реликивию привезли даже несмотря на приостановку строительства китайцами плотины на Иравади – как знак доброй воли и дружеского отношения китайцев к народам Мьянмы. Китайские новостные сайты подчеркивали, что «до наших дней во всем мире сохранилось всего два подлинных зуба Будды: один в пекинском храме Лингуан, другой – в Шри-Ланке». До этого святыня была здесь в 1955-56, 1994 и 1996-97 годах – нынешнее ее пребывание в стране стало четвертым.



Зуб Будды пробыл в Мьянме 48 дней: сначала на 16 дней он был помещен в пагоду Уппатасанти в Нейпьидо, затем 16 дней он находился в пагоде Каба Эи в Янгоне и завершающие 16 дней – в монастыре Маха Атула Вайян в Мандалае. Перевозили его в большом специальном золоченом ковчеге с максимальной торжественностью. В каждом месте пребывания его встречали пышными религиозными церемониями с участием высших официальных лиц, а по пути следования священного груза приветствовать его выходили толпы народа. Ковчег с реликвией двигался в сопровождении белых слонов и специального почетного караула.



В Янгоне церемонию встречи реликвии возглавили старший министр правительства провинции У Мьинт Све и посол Китая Ли Цзюньхуа. На протяжении 7-километрового пути от аэропорта Мингаладон до пагоды Каба Эи красочную процессию привествовали более 50 тысяч человек, а на улице Пагоды Каба Эи была сооружена специальная арка в честь этого события.



Выбор пагоды Каба Эи не случаен: рядом с ней находится большая искусственная гора, внутренность которой – полая и представляет собой большой зал для религиозных церемоний (его размеры – 67 х 43 метра). То есть, зал расположен в рукотворной пещере Маха Пасана – и это прямая отсылка к пещере Сатта Панни, где два с половиной тысячелетия назад проходил Первый буддистский собор. Пещера возле пагоды Каба Эи была построена по распоряжению премьер-министра Бирмы У Ну (весьма религиозного человека) для Шестого (тхеравадийского) буддистского собора, состоявшегося в 1954 году.

Все дни пребывания реликвии в пещере Маха Пасана около пагоды Каба Эи было много народа. Очередь растягивалась на несколько километров, и хвост ее загибался на улицу Парами. Люди приходили семьями, причем, женщин было значительно больше, чем мужчин.

Сначала они должны были пройти вдоль узкого тротуара улицы пагоды Каба Эи, а затем свернуть к самой пагоде. Здесь, в воротах пагоды, женщин и мужчин разделяли на два потока, и дальше они двигались сонаправленно, но отдельно. Всего было три кордона безопасности, где людей в специально оборудованных кабинках подвергали досмотру.Нельзя было иметь с собой любые сумки, бумажники и кошельки – в том числе самые маленькие. С собой не разрешалось брать никаких металлических предметов – в том числе, например, наручные часы и ключи. Было запрещено проносить с собой любые электронные устройства – прежде всего мобильные телефоны и камеры. Мужчинам нельзя было иметь брючный ремень с пряжкой. Никаких мест для хранения этих предметов не предусматривалось, но, в принципе, люди и так знали, что можно приносить с собой, а что нельзя. Мужчины, например, предпочитали приходить в традиционных мужских юбках – пасоу, а эти юбки наличие ремня не предусматривают. Некоторые женщины собирали свои железные предметы (типа ключей или железных заколок для волос) в пакетик и клали под ближайшее дерево, чтобы взять на обратном пути.

Точно так же поступали с обувью. У святыни люди должны были проходить только босиком, поэтому обувь нужно было снять и оставить за пределами пещеры. Поскольку у женщин сандалии отличаются гораздо большим разнообразием, чем традиционные мужские шлепки, женщины не боялись, что потом не найдут свою обувь в общей куче. Поэтому после третьего кордона безопасности они просто скидывали обувь и оставляли ее вдоль края людского потока, примечая для себя ориентир на обочине, по которому потом можно будет ее отыскать. Мужчины могли более цивилизованно сдать обувь в импровизированную камеру хранения и потом получить ее обратно по бирке.

Вообще, создавалось впечатление, что «идеология» этого досмотра была очень простой: лишить людей любых предметов, которые они могли бы кинуть в реликвию и которые могли бы нанести этой реликвии ущерб. В общем, все понимали, что люди бывают разные, а зуб Будды – это на самом деле святыня, которую надо охранять, поэтому нареканий к полиции ни у кого не возникало.

Отдельно нужно сказать еще вот о чем. От ворот пагоды и до пещеры Маха Пасана над медленно идущим людиским потоком были сооружены тенты для защиты от солнца. Периодически на пути людям бесплатно раздавали воду в пластиковых бутылках (выпить ее надо было до последнего кордона безопасности). Я понимаю, что таким образом компании, производящие воду, делали себе промоушн, попутно совершая благое дело. Тем не менее, нужно признать, что бесплатная вода для людей в этом месте была более чем кстати – кто бы какие ни преследовал цели при ее раздаче. Вдоль толпы стояли мальчики-добровольцы с медицинскими креслами-каталками. Они периодически сажали к себе пожилых людей – тем, кому трудно было идти весь путь к пещере - и подвозили их на несколько сотен метров вперед. И когда какую-нибудь бабушку доставляли на каталке к началу очереди, никто и не думал говорить ей, что «её здесь не стояло». Наоборот, ей помогали подняться, и совершенно незнакомые люди вели ее под руку дальше.

Было и еще одно техническое новшество. Вдоль движения толпы было установлено несколько больших экранов, на которых постоянно сменялись три плана: общий вид подиума с ковчегом, общий вид ковчега с остроносой золотой макушкой и собственно зуб Будды в специальной чаше в виде цветка лотоса за большим увеличительным стеклом, обрамленным золотой оправой с драгоценными камнями. То есть, таким ненавязчивым образом людям разъясняли, куда им надо смотреть, когда они наконец приблизятся к святыне – чтобы каждый смог не метаться взглядом по сторонам, а смотреть куда надо.

Женская очередь двигалась гораздо медленнее мужской в силу своей многочисленности, поэтому многие главы семейств ждали своих жен около кордонов безопасности, чтобы дальше идти, не упуская друг друга из вида.

Зал в пещере Маха Пасана был специально оборудован для демонстрирования реликвии. Люди заходили в задние двери, и сразу видели далеко перед собой подиум с золотым ковчегом. На него были направлены лучши прожекторов, поэтому сразу было ясно, куда надо смотреть. Люди тремя потоками шли по периметру зала, постепенно приближаясь к ковчегу. Первый, «внешний» и ближайший к ковчегу поток составляли монахи. Второй – мужчины. Третий – женщины. Потоки были разделены стойками с веревочными канатами.

Никто в толпе не торопил друг друга. Если кто-то, стоя перед реликвией, хотел коротко помолиться – толпа его просто огибала. Тем не менее, все замедляли ход, пытаясь разглядеть священный зуб Будды за увеличительным стеклом. Естественно, никто ничего не видел – с полутора-двух метров увидеть человеческий зуб (пусть и хорошо освещенный, и за линзой) довольно трудно. Тем не менее, все уже видели демонстрацию крупных планов на больших мониторах, и знали, что он – там.



А потом три потока приближались к боковому выходу из пещеры и сливались в один. Здесь у каждого был выбор – выйти наружу, или остаться в центре зала и провести тут какое-то время.

Большой зал, по периметру которого шли потоки людей, был устлан коврами и подготовлен к тому, что здесь будут сидеть люди. Спереди было специально огорожено место для монахов. А дальше каждый желающий мог провести тут какое-то время – помолиться, подумать о чем-то важном, или просто почувствовать себя в одном помещении с буддистской святыней. Целые семьи садились на ковры и сидели, глядя на золотой ковчег. Родители объясняли детям про зуб Будды, а старшие усердно молились. Никто никого не гнал и не торопил – в зале хватало места всем. Буддисты хорошо знают, где должны сидеть женщины, а где мужчины, поэтому каждый знал, какое место ему выбрать. Интересно, что те, кто сидел в задней части зала – как раз рядом с дверями, в которые в зал входили потоки людей - смотрели не на зуб Будды, а на толпу. В принципе, это – чисто мьянманская черта: сидеть на обочине дороги и смотреть, как мимо движется жизнь.

Это стремление просто побыть рядом со святыней для мьянманцев, на мой взгляд, куда важнее каких-то буддистских обрядов. Они семьями приходят в пагоды, приносят с собой тхамин-чжайны с едой и проводят там по полдня, разговаривая о жизни и рассказывая что-то детям. В Шведагоне таких людей особенно много. Просто побыть рядом со святыней для мьянманского буддиста – лучший курс психотерапии. После этого он чувствует себя посвежевшим, помолодевшим, а главное – обретает душевный комфорт и эмоциональное равновесие.

Именно поэтому люди и сидели в зале пещеры Маха Пасана, просто находясь в одном помещении со стоявшей в нескольких метрах впереди них буддистской святыней. Кто-то находился тут всего несколько минут, кто-то мог сидеть хоть весь день. Единственное, во что вмешивались одетые в парадные мьянманские рубашки люди - это не давали мирянам занять пространство, предназначенное для монахов. Или вежливо указывали монашкам, что им для молитвы положено другое место.

А после выхода из пещеры реальность опять менялась. Люди попадали в ряды торговцев постерами с изображением зуба Будды и буддистской литературой. Несмотря на то, что книги и картинки были посвящены серьезным предметам, продавцы зазывали к своей продукции так, как это делается на обычной ярмарке. Между прочим, именно на постерах они как раз и могли разглядеть то, ради чего они пришли, что в силу малых размеров просто не могли увидеть, но присутствие чего ощущали – зуб Будды. После этого люди отыскивали свою обувь и двигались на выход. Здесь им в последний раз предлагали пластиковые бутылки с бесплатной водой.

Эти люди выходили действительно просветленными. Никто им не мешал увидеть священную будистскую реликвию, и никто не препятствовал побыть с ней столько, сколько они считали нужным. Надо было видеть, с какими лицами после этого люди расходились по домам...

Отдельно нужно сказать о ВИПах. Те из них, кто хотел и кому было положено по должности – участвовали в церемонии встречи реликвии и ее транспортировки до пагоды Каба Эи. Для них потом было отведено специальное время, чтобы помолиться в зале пещеры Маха Пасана и побыть рядом с реликвией – перед тем, как пускать публику (на фотографии – как раз запечатлена ВИП-молитва).



Кто не успел или не смог принять участие в этой церемонии – могли приехать к реликвии в ночное время, когда поток людей прекращался. Точно так же могли приехать к реликвии и богатые бизнесмены – но при этом предполагалось, что они должны сделать существенные пожертвования пагоде Каба Эи.

В общем.... поясу Богородицы посвящается.

Под занавес уходящего года правительство Мьянмы сделало своим согражданам, работающим за рубежом, новогодний подарок: с 2012 года они уже не обязаны будут платить 10-процентный налог с заработанных за границей денег. Соответствующий документ Союзного Правительства датирован 21 декабря и подписан секретарем правительства У Тин Мьо Чжи.

Эта новость по значимости сопоставима с октябрьским решением мьянманского руководства, согласно которому рабочим было разрешено создавать профсоюзы. Тем не менее, отмена налога для работающих за рубежом сограждан все-таки немного стоит особняком по отношению к другим мерам правительства. Еще осенью президент У Тейн Сейн призвал мьянманских гастарбайтеров вернуться на родину и принять участие в преобразовании страны, пообещав им при этом амнистию за непродленные документы. Но при этом было непонятно, останутся ли на амнистированных гражданах финансовые обязательства по уплате налога. Нынешний документ о мьянманским бюрократическим традициям еще более запутывает ситуацию. Например, он позволяет предположить, что амнистированные все-таки будут обязаны этот налог с заработанных денег заплатить – по крайней мере, на период их нахождения за границей до января 2012 года.

Нелишне также понять, о какой цифре идет речь. Процедура уплата налога напрямую связана с продлением паспорта мьянманца (естественно, заграничного – внутренних паспортов у мьянманцев нет, а их основной документ – это заламинированная розовая карточка с фотографией). То есть, если человек еже месячно платит налог – паспорт ему будет продлен. Если нет – в посольство Мьянмы за продлением паспорта ему можно не соваться.

Так вот, «легальных» зарубежных мьянманцев (то есть, тех, кто платит налоги и продлевает паспорта) насчитывается 607 тысяч. Точное число мьянманцев-нелегалов не знает никто. Оценочная цифра – более 2,5 миллионов, причем находятся они преимущественно в Таиланде, Малайзии и отчасти в Сингапуре. То есть, фактически получается, что из 60-миллионного населения страны каждый пятнадцатый-двадцатый мьянманец живет за рубежом и при мьянманской безработице и минимальном социальном обеспечении кормит своих оставшихся в стране родственников. Но из сельских жителей за границу попадает лишь малая часть. Поэтому среди жителей крупных городов практически в каждой семье кто-то живет и трудится за рубежом. Нужно ли говориить, что вокруг этого выросла целая нелегальная индустрия перечисления в Мьянму заработанных ими денег (легальный путь сложен, и все денежные трансферты через границу подлежат обязательному 10-процентному налогообложению).

Мьянманцы трудятся на тех рабочих местах, которые для местных жителей стали уже давно непривлекательными. Они считаются идеальными моряками и рыболовами. Мьянманцы – трудолюбивые рабочие на сборочных производствах. Среди мьянманских девушек очень много продавцов на рынках и в торговых комплексах типа банкогского MBK. Мьянманцы традиционно очень хорошо умеют ремонтировать технику (представьте, какого опыта они набираются в Янгоне, заставляя 40-летние машины, запчасти на которые уже давно не выпускаются, резво ездить по улицам). Они – отличный персонал для отелей и кондоминимумов (эта работа среди гастарбайтеров считается чистой и престижной – поэтому ее обладателей можно назвать счастливчиками). Мьянманцы востребованы в качестве официантов в арабских странах Персидского залива (при этом чаще всего едут туда работать отнюдь не мьянманские мусульмане – они у арабских единоверцев как раз считаются не вполне чистоплотными и жуликоватыми). Немного особняком стоит Сингапур – там много квалифицированных мьянманцев трудится на технических и инженерных специальностях (причем, как ни странно, среди них и есть недавние выпускники российских технических вузов).

Размеры перечисляемых в Мьянму денежных средств тоже трудно оценить. Тем не менее, по оценкам моих знакомых, ежемесячно имеющие работу за рубежом мьянманцы в среднем перечисляют около 200 долларов своим родственникам по эту сторону границы. Если умножить эти 200 долларов даже на 600 тысяч «легальных» мьянманцев (у «нелегалов» доходы, как правило, меньше, и они в основном выживают сами, а не перечисляют сколько-нибудь значительные суммы родственникам) – сумма получится довольно внушительная. Бизнес по переводу средств через границу является весьма прибыльным и очень масштабным. И стоит ли объяснять, какое лобби нужно будет победить мьянманскому руководству, если оно решит сделать процедуру перечисления денег из-за рубежа простой и малозатратной.

Что же касается самого налога, то методика его расчета фактически отдана на откуп местным посольствам Мьянмы и зависит от ситуации в стране и от творческой фантазии посла. Мьянманцы прекрасно понимают, что справку о зарплате можно нарисовать любую, и каждую из десятков тысяч справок проверить будет трудно. Поэтому с соотечественниками стараются договориться о некоторой фиксированной сумме. Методики рассчета этой фиксированной суммы могут быть разными.

В Сингапуре, например, самая распространенная методика следующая. Если ты обладатель рабочей визы и обычного разрешения на работу в этом островном государстве – значит у тебя зарплата где-то 400 сингапурских долларов. Изволь заплатить 40 долларов налога. Если у тебя есть уже сингапурский вид на жительство – значит у тебя более престижная работа – плати 80 сингапурских долларов в месяц. Если же у тебя карточка «постоянного резидента» - с тебя 120 долларов. Естественно, такая методика весьма далека от декларируемых 10 процентов.

В Таиланде методика схожая. А вот в странах Европы – подход более индивидуальный и зависит от того, имеет ли человек второе гражданство, есть ли у него собственный бизнес, и как давно он живет в этой стране. Тем не менее, платить налог – святая обязанность, и мьянманцы предпочитают лучше что-то дать послу «в карман» и уменьшить размеры налога, чем не платить его вообще. Надо сказать, что посольства периодически сдают отчетность об уплаченных налогах, но на проверку обоснованности их взимания с каждого конкретного человека у мьянманцев нет ни средств, ни людей.

Уплаченный налог напрямую влияет и на оплату продления паспорта, которую мьянманец совершает раз в три года. В Сингапуре, например, установлена более-менее фиксированная такса. Владелец разрешения на работу платит за продление паспорта 800 сингапурских долларов, владелец вида на жительство – 1800 долларов. То есть, сумма за продление паспорта в Сингапуре (а также в Таиланде и в Малайзии) фактически автоматом вытекает из ежемесячных платежей налога в некий предыдущий период. В Европе, где мьянманцы – товар штучный, оплата за продление паспорта также может быть предметом личной договоренности.

Хотя (еще раз повторю) документ Союзного Правительства составлен по мьянманским бюрократическим традициям максимально невнятно, можно сделать несколько предположений о том, как он будет воплощаться в жизнь

Во-первых, никуда не делась оплата за продление паспорта. То есть, легализовав 2,5 миллиона нелегалов (выдав им паспорта), правительство Мьянмы получит довольно весомое ежегодное пополнение бюджета. При этом методика расчетов за продление паспорта будет абсолютно непрозрачна, поскольку она уже не может быть привязана к формуле ежемесячного налога. А значит у сотрудников посольств будет откровенный соблазн рисовать минимальную госпошлину, при этом основная сумма будет платиться неучтенной наличкой (так сейчас происходит при получении загранпаспортов внутри Мьянмы – плата идет чиновникам через доверенных посредников при минимальной госпошлине). То есть, решение Союзного Правительства открывает такой простор для коррупции, который ранее мьянманским посольским чиновникам даже и не снился.

Во-вторых, «легализуемые» все-таки, видимо, должны будут заплатить какую-то сумму за период своей работы за рубежом до 1 января 2012 года. А это – еще один денежный ручеек в мьянманскую казну. Или – в карман людей, выдающих паспорта.

В-третьих, правительство получит довольно полную информацию уже не о 600 тысячах, а о более чем трех миллионах работающих за рубежом мьянманцев. Сама по себе такая информация может быть интересна отнюдь не для создания базы высококвалифицированных мьянманских специалистов с ценным зарубежным опытом (мне думается, мьянманское руководство пока просто неспособно ставить перед собой такие задачи, понимать их важность и уметь эффективно использовать полученные результаты). Она нужна, например, для того, чтобы держать под контролем те или иные семьи городских жителей (напомню, что на квалифицированной работе с высокой зарплатой за рубежом работают в основном городские мьянманцы). Например, ставя их в зависимость от непродления паспорта их родственнику за рубежом, а значит – создавая угрозу потери зарубежного источника дохода. Все это настолько по-мьянмански, что даже интересно, что в итоге победит: флешмобы и попытки «цветных» выступлений, которые проводятся по методике, опробованной в других странах, или разветвленная система подобных сдержек, которой в Мьянме опутана каждая семья и которая весьма успешно формировалась в прошлые десятилетия правительством страны.

Тем не менее, положительной стороной этого процесса является то, что мьянманское руководство в значительной мере ослабило хватку своих сограждан за рубежом. Ясно, что в итоге многие мьянманцы-нелегалы по зрелому размышлению придут к мысли легализоваться. И значит их положение будет уже не таким бесправным, как было раньше, что само по себе хоть и небольшой, но реальный шаг на пути осознания себя гражданином своей родины. А отсюда – уже совсем близко до формирования чувства собственного достоинства и желания остаивать свои трудовые права.

Итак, умер Ким Чен Ир. Думаю, что в ближайшее время многие будут писать о том, что это был за человек. Причем, вокруг него накручено столько мифов, что саму эту личность за ними разглядеть практически невозможно. Причем, я не имею в виду северокорейские мифы – с ними все понятно. Я имею в виду те расхожие представления, которые сидят в головах тех, кто живет за пределами КНДР.

Для них Северная Корея – это стандартная диктатура, где все решает один человек. Соответственно, именно он несет ответственность за все принимаемые решения, и исключительно от его злой или доброй воли зависит курс страны. Вряд ли кто-то из них назовет имя какого-нибудь другого современного лидера Северной Кореи, кроме Ким Чен Ира. Да даже и его не всегда вспомнят – потому что диктатор – это как ярлык, он без имени. Специалисты помнят, как на президентских предвыборных дебатах Джордж Буш-младший стал вдруг разглагольствавать о том, что в Северной Корее правит Ким Ир Сен, или если точнее – Ким Ир Сен Второй. При этом его соперник пропустил такую чушь мимо ушей – видимо, в Северной Корее он понимал еще меньше. А, между прочим, оговорка имела более глубокое основание, чем можно предположить: даже журналисты российских изданий, глядя на английское написание имени Kim Jong Il, иногда думали, что «Il» – это латинская цифра «2», и так и ставили это имя на новостную ленту: «Ким Джон Второй» - как «Елизавета Вторая».

На фоне такого доходящего до абсурда незнания базовых вещей – кто может похвастаться более глубоким пониманием северокорейских реалий?

То, что я здесь напишу – не более чем мое личное мнение. В отличие от маститых кореистов, мне не нужно заботиться о моем научном имени, или послушно следовать в русле тех, кто дает деньги на то, чтобы обосновать тот факт, что Ким Чен Ир – это воплощение вселенского зла. Потому что я Ким Чен Ира воплощением зла не считаю. Как не считаю его добрым дядей. А считаю во многом случайным человеком на вершине власти, который рожден был свободно прожигать собственную жизнь и предаваться своим порокам – типа, как это сейчас успешно делает его старший сын Ким Чен Нам – а судьба в насмешку над ним заставила его примерить на себя роль диктатора.

Для понимания того, что такое Ким Чен Ир, при встрече с ним (а я несколько раз видел его живьем на близком расстоянии) надо было просто опустить глаза и посмотреть на его ботинки. Они всегда были шедевром творчества обувщиков – толстая подошва, плюс, видимо, высоко поднятая внутри пятка. При маленьком размере обуви это были даже не ботинки, а какие-то копытца. Видно было, что этот человек даже в лучшие свои годы всеми силами старался казаться выше, чем он есть на самом деле. Для этого была формальная причина – его отец в одной из своих работ велел всем корейцам дорасти до 165 сантиметров, а собственный сын это указание не выполнил. Но главной причиной было, конечно, желание самоутвердиться. А оно выливается в подобные фишки тогда, когда другие средства для самоутверждения не очень работают.

Ким Чен Ир – это человек, личность которого формировалась отнюдь не в Пэктусанском тайном лагере, а в Китае, куда он был вывезен в 9-летнем возрасте во время корейской войны. Его мать к тому времени уже умерла, Ким Ир Сен находился ближе к линии фронта, и у китайцев не было оснований относиться к нему с теплыми чувствами – поскольку именно он втянул КНР в боевые действия, грозящие перерасти в мировую войну. Китайцы относились к сыну северокорейского вождя, мягко скажем, по-хамски, всячески давая ему понять, что из-за дурости его папочки гибнут китайцы. На всю жизнь после этого у Ким Чен Ира сохранится презрение и ненависть к китайцам и стремление не доверять большому западному соседу – он это не скрывал в беседах с российскими гостями (хотя, может, это и было некоторым элементом игры с целью расположить к себе гостей – но все равно эта игра явно не взялась ниоткуда). Сказалось это, видимо, и на его нервной системе: говорят, что он с молодых лет был вспыльчивым человеком со слабой психикой, и иногда эта вспыльчивость переходила грань адекватности. Говорят, что именно в это время в юном возрасте (еще в Китае!) он впервые начал злоупотреблять алкоголем – то есть, пристрастился к пороку, который сопровождал его всю его жизнь.

После окончания войны (подаваемого в КНДР, естественно, как победа) он вернулся в Северную Корею и продолжил учебу. Существуют истории о том, что свою нелюбовь к китайцам Ким Чен Ир компенсировал на «советском» направлении. Он стал слушателем советского радио, и даже, говорят, писал туда письма, подписываясь «Юра Ким». Потом, когда одна политическая целесообразность сменилась другой, ему отец на советское радио писать запретил. Видимо, в это время Ким Ир Сен, закончив неотложные военные и послевоенные дела, разгромив внутреннюю оппозицию и расслабившись, стал заниматься сыном. А именно – пытаться обуздать его нрав и подчинить его жизнь тем целям, которые поставил перед собой он сам. Причем, похоже, что именно тогда Ким Чен Ир увидел в отце близкого и родного человека, способного его понять, для которого он был готов делать то, что нужно во имя общей цели. То есть, вспыльчивый и дерганый мальчишка с испорченными нервами готов был сдерживать себя, поскольку того требовал его отец, бывший для него высшим авторитетом. Хотя все равно если человек сдерживает свои эмоции – здоровья психике это не прибавляет.

Как рудимент своей любви к СССР, еще многие годы Ким Чен Ир любил слушать русские песни, приглашал пышнотелых советских певиц на разного рода «апрельские фестивали» и мог сносно сказать несколько фраз по-русски. Но это уже рассматривалось просто как блажь и прихоть – потому что к политике любовь к Пугачевой и Зыкиной не имела никакого отношения. Видимо, отец ему хорошо и доходчиво разъяснил, что в политике друзей не бывает. Есть только союзники и дойные коровы.

Нужно сказать еще вот о чем. Если папа-Маршал был несомненно харизматической и даже обаятельной личностью (даже постареть он умудрился достойно), то на Ким Чен Ире природа явно отдохнула. Ни харизмы, ни обаяния в нем не было, плюс подкачал внешний вид. А нехаризматические лидеры могут добиться успеха только «каменной задницей» - кропотливой и бесстрастной работой. Ким Чен Ир, судя по всему, не был силен и в этой сфере, хотя и занимал должности, как раз связанные с кадровой работой. Такой человек не способен ни создать, ни возглавить команду, ни повести людей за собой. Примечательно, что потом из-за отсутствия соратников и друзей команду близких к нему людей составят почти исключительно близкие родственники – то есть, те, кто просто обязан был его поддерживать в силу родственных чувств. И это произошло совсем не потому, что наследование власти от отца к сыну автоматом привело к воспроизведению других атрибутов царствующих династий, где именно родственники монарха играли главенствующую роль в управлении страной.

Сильная комнада соратников не была ему нужны еще и по другой причине. Окружение его отца до какого-то момента не воспринимало его всерьез, считая, что ему с его характером лучше ездить верхом на лошади, устраивать оргии, менять женщин и глушить виски. И, видимо, оно способствовало тому, чтобы он остался наследником на бумаге, а сам продолжал свои увлекательные занятия – дипломаты привозили ему американские блокбастеры, из СССР выписывали орловских рысаков, а в азиатских странах закупались коллекционные спиртные напитки из Европы. Соратники Ким Ир Сена поддакивали ему, когда он продвигал своего сына все выше и выше: пока он пьянствует, он никому не опасен. То есть, они не ставили под сомнение факт провозглашения его наследником (как показала практика, это было чревато), но делали все, чтобы наследник не особо приобретал авторитет и рычаги управления страной.

Тут нужно сказать вот что. Разгульный образ жизни не означал, что Ким Чен Ир не занимался государственными делами и не принимал решения. Он неизбежно должен был появляться на службе и подписывать бумаги – этого от него требовал прежде всего отец, который сделал на него ставку и старался готовить к управлению страной. Но про большинство принятых решений он даже не особо вспоминал, а вместо концептуального подхода он предпочитал кадровые разносы подчиненных. Хотя кадровые решения не всегда кончались плачевно для попавшего под раздачу. Если бы любимый руководитель, скажем, устроил прилюдные разборки с вице-премьером и министром финансов – это совсем не значит, что министр финансов сгинул бы в концлагере. Будь он ценным кадром с хорошей поддержкой – его просто на время убирали с глаз любимого руководителя, а потом постепенно вернули бы на место. Да и сам Ким Чен Ир любил играть в великодушие – сначала наказывая, а потом прощая. Это было для него чем-то вроде игры. Принципиальные политические вопросы во время жизни его отца решали совсем другие люди. Они же лепили из Ким Чен Ира образ вдумчивого теоретика и автора музыкальных произведений.

А сам Ким Ир Сен оказался заложником конфуцианской модели, когда все должен наследовать старший сын. По логике вещей, власть следовало передать младшему сводному брату Ким Чен Ира, который был гораздо системней, толковей и рассудительней; да и в общении Ким Пхён Ир, по отзывам дипломатов, –доброжелательный и приятный человек. Но, видимо, именно поэтому он и проиграл: толковый и рассудительный наследник никому не был нужен. Да и не могла Герой КНДР товарищ Ким Чен Сук родить неизвестно кого, кто бы не годился в наследники. И соратники Ким Ир Сена поддерживали в нем веру в то, что выдвинуть в наследники он должен именно старшего сына и не оставить никаких шансов младшему. Интриги типа «Иванов-Медведев» в КНДР не было. К тому же отец явно любил Ким Чен Ира, который на эмоциональном уровне был очень привязан к отцу – и отец это хорошо чувствовал. Такой сын не предаст – потому что просто не сможет это сделать. А от Пхён Ира всего можно ожидать – слишком умный. Ким Ир Сен, видимо, не принял во внимание другое качество Ким Чен Ира: эмоциональная преданность отцу априори не способствовала формированию в нем самостоятельной личности, принимающей решения. То есть, Ким Ир Сен в его жизни должен был присутствовать всегда.

Интересно поведение Ким Чен Ира после смерти Ким Ир Сена. На кадрах хроники по выражению его лица было видно, что для него это стало огромным ударом – на него свалилась ответственность за все государство, которое переживало непростой период. И не было отца, за спиной которого можно продолжать творить все, что угодно. Настала пора принимать решения. И Ким Чен Ир, говорят, встретил эту пору очень своеобразно: он месяц просидел с заряженным пистолетом, а потом ушел в долгий запой.

Траур по отцу Ким Чен Ир выдерживал более трех лет. То есть, такое время, когда в стране ничего не должно было меняться, а значит, должно замереть все – в том числе при сохраненном статус-кво должна застыть борьба за власть. Три года – это очень большой срок даже по меркам восточного конфуцианского траура. И за это время в политической жизни Северной Кореи действительно не произошло ничего – в том числе не собирались заседания Политбюро и парламента. Сам наследник почти не появлялся на публике, а страна управлялась по инерции, без каких-то новых кардинальных решений, которые, казалось бы, должен был озвучить преемник.

Лично на мой взгляд, смысл этого многолетнего траура – очень простой. Ким Ир Сен и Мао Цзедун умерли в одном и том же возрасте – 82 года от роду. Если считать, что они – квинтессенция той группы, вместе с которой они пришли к власти, то приходится допустить, что возраст их ухода из жизни – это как раз и есть тот средний срок перехода в мир иной остальных членов этой группы. То есть, учитывая, что друзья отца были примерно его возраста, Ким Чен Ир должен был просто подождать несколько лет, когда они в силу естественных причин уйдут на тот свет, или придут в полную физическую негодность. И он терпеливо ждал эти самые три года (а фактически – еще больший срок, потому что активизация политической жизни в КНДР произошла не сразу). Получилось, что ту работу, которую на его месте совсем другими методами сделал бы «правильный» диктатор, за него сделало время.

Вернее, ждал уже не он. Ждали несколько его ближайших родственников, которые явочными порядком постепенно получали полномочия по управлению страной. Именно они играли в траур, довольно цинично ожидая естественного ухода в мир иной «старой гвардии», не воспринимавшей наследника всерьез и после смерти его отца. И после траура именно эти родственники оказались хозяевами положения. Этих родственников Ким Чен Ир потом попытается отодвинуть – но то ли сделать уже ничего не сможет, то ли полюбовно договорится с ними о том, во что они лезть не должны (например, в вопрос о том, что Ким Чен Ын станет его формальным наследником – при гарантиях их регентства), то ли поймет, что без них он себя чувствует менее безопасно, то ли просто заболеет и ему будет не до аппаратных игр.По крайней мере, к моменту его смерти они будут обладать прежней властью и влиянием.

У многих возникает вопрос – почему Ким Чен Ир не пошел на реформы, тем более, что рядом был Китай с его опытом успешной модернизации при сохранении позиций властной элиты. На мой взгляд, он не пошел на это именно потому, что не был лидером. То есть, не был диктатором в классичесокм понимании этого слова. В нем не было ни харизмы, ни решимости, ни настойчивости довести дело до конца. Зато были вспыльчивость, эгоизм, самодурство и нежелание системно заниматься работой. Да и всей полноты власти, возникающей в результате полной подконтрольности себе жизни государства и вникания во все мелочи управления, у него, по большому счету, не было – он просто не обладал теми, качествами, при которых мог бы ее получить и не упускать. А среди его родственников,которым была делегирована эта власть, нашлись только умелые бюрократы и «эффективные менеджеры», которые были способны лишь делать свои мелкие дела, прикрываясь раскрученным брендом Ким Чен Ира. Но реформаторами они быть не могли по определению - прежде всего в силу формальных причин. За все должен был отвечать великий руководитель, а великий руководитель топил дни в алкоголе (а потом долго болел), не отвечая ни за что. Такой статус-кво устраивал и родственников, поскольку вся ответственность за репрессии и за прочие темные стороны режима персонифицировалась в вожде – а значит, он и должен был ее нести. А когда живешь за чьей-то спиной – проводить реформы так не хочется!

Редкие появления Ким Чен Ира перед публикой только подчеркивали его странную роль. Очень часто телевидение показывало не видеорепортажи, а фотографии, сопровождаемые пафосным текстом. Сложно было понять, как себя ведет этот человек, что он делает и как общается с людьми. Он был демонстративно одет в короткую болотного цвета рабочую куртку, которая очень невыгодно подчеркивала его полноту – в отличие от отца, тщательно по фигуре сшитый темно-синий или серый китель которого делал его фигуру монументальной. Создавалось впечатление, что появления «великого руководителя» на публике – это одолжение кому-то, кто считал их необходимыми.

Но был и другой Ким Чен Ир. Тот, который в неформальном общении был этаким душкой - рассказывал зарубежным гостям, что активно пользуется Интернетом, а у Мадлен Олбрайт даже попросил ее е-мэйл. В западной печати любили рассказывать истории о Ким Чен Ире как о любителе кинематографа и западной музыки. То есть, можно было сделать парадоксальный вывод, что за зеленой курткой бьется сердце вполне либерального руководителя с тонким вкусом и хорошим интеллектуальным и духовным багажом, который готов реформировать страну – да вот с народом ему не повезло. Если бы он вдобавок ко всему этому попозировал с айфоном (а все, видимо, к этому шло, если бы он не заболел) – можно было бы говорить о вполне конкретных аллюзиях с совершенно другим человеком.

Ким Чен Ир не стал повторять ошибку своего отца с автоматическим определением старшего сына в преемники. Старший сын Ким Чен Нам оказался недостоин этого – да он, судя по всему, действительно не горел желанием возглавить эту в высшей степени проблемную страну. На пост преемника выдвинули младшего сына – и было ясно, что это совсем другая игра, чем при Ким Ир Сене. Ким Чен Ир умер гораздо раньше своего отца – поэтому управляющие государством его родственники (например, сестра Ким Гён Хи и ее муж Чан Сон Тхэк) находятся во вполне добром здравии и не собираются уходить в мир иной. А слишком молодой преемник им гораздо выгодней: на востоке уважают старших, и молодому человеку нужно сначала подрасти, чтобы учить других жизни. Да и реальными рычагами власти, несмотря на высокие должности, он, судя по всему, не располагает – именно потому, что ими, в отличие от державшего все под контролем Ким Ир Сена, в полной мере не располагал его отец, и они в руках совсем у других людей.

То есть, с уходом Ким Чен Ира не изменится ничего. Просто в редких кадрах кинохроники и в фоторепортажах возникнет другое лицо «свадебного генерала» - в данном случае, молодого генерала армии. Примечательно, что он копирует имидж не отца, а деда в годы расцвета его власти – начиная от пресловутого кителя и кончая прической. Видимо, от папы особо копировать нечего.

Сразу после сметри Ким Чен Ира агентства вывесили набор его фотографий. Среди них есть одна – сделанная совсем недавно, в конце августа этого года, в российском городе Улан-Удэ. Руководители двух государств пожимают друг другу руки. При всей их непохожести, их объединяет одно – каждый из них стремится казаться выше, чем он есть на самом деле.