Житель Янгона (dragon_naga) wrote,
Житель Янгона
dragon_naga

Categories:

Мьянма, которой больше нет...

Многие меня спрашивают о том, как изменилась Мьянма за последние несколько лет. Отвечать на этот вопрос всегда трудно – приходится перечислять кучу больших и мелких деталей, и всегда есть риск что-то пропустить. А иногда видишь, что собеседник, утонув в обилии фактов, с трудом представляет общую картину. Да и скучно это – заниматься перечислением. Получается что-то типа чтения вслух железнодорожного расписания.

Поэтому я и решил написать этот текст, который, не претендуя на художественную ценность, тем не менее точно отражает мьянманские реалии пятилетней давности. Хочу заверить, что все детали быта описаны именно такими, какими они были, скажем, в 2009 году. Сейчас многое из того, о чем говорится в этом тексте, уже ушло в прошлое и стало историей.

_______________________

-- Проклятый Нейпьидо, - сказал дядя Чжо, садясь в кресло и обмахиваясь голубым пластмассовым веером с надписью «Церемония пожертвования средств У Чжо Вином и До Ле Ле У на восстановление пагоды Маха Зейя». Этих вееров он в свое время заказал великое множество – как раз тогда, когда на Тадинджьют подарил монахам новые тинганы, устроил для них большой праздничный обед и передал монастырю крупную сумму денег. И хотя каждый посетивший церемонию получил своей веер, их все равно осталось много. Дядя Чжо поступил мудро – приказал разложить их по своему дому. То есть, если кому-то в доме станет жарко или душно – он должен быть уверен, что где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки лежит круглый голубой пластмассовый веер с ручкой. А когда оказалось, что дом уже завален веерами, но все равно остались лишние – принес целую охапку в квартиру своей сестры – матери Пхйо Вэя.

-- Чем он такой плохой, этот Нейпьидо? – спросил Пхйо Вэй, глядя в экран телевизора. Там как раз только что кончился корейский сериал, и должна была начаться главная программа вечерних новостей «Тадин».

-- Тем, что раньше любую бумажку можно было получить здесь, в Янгоне. А теперь надо ехать в новую столицу. Там еще министерства не все построены, дороги до Нейпьидо приличной нет, а они уже там, в чистом поле, в шалашах бумажки штампуют. Они бы еще на Луне столицу сделали.

Пхйо Вэю не надо было объяснять, кто такие «они». «Они» - это те, про кого сейчас ему расскажут в программе «Тадин». Впрочем, уже начали рассказывать.

На экране возникли дикторы, сидящие за длинным столом – мужчина и женщина, одетые по-бирмански. Они поздоровались, и мужчина начал по бумажке зачитывать первую новость. Женщина рядом с ним молча смотрела в камеру, улыбалась и кивала его словам.

В телевизоре появился какой-то генерал и пистолетом на ремне, разрезающий ленточку перед очередным мостом. На обочине стояли люди и хлопали в ладоши. Они были одеты в национальную качинскую одежду, из чего Пхйо Вэй заключил, что мост этот расположен где-то далеко на севере страны, в штате Качин. Мостов в Мьянме было много, но еще больше в Мьянме было генералов, поэтому Пхйо Вэй давно уже бросил всякие попытки запомнить хотя бы самых главных из них. Он знал в лицо только старшего генерала Тан Шве – и то потому, что его небольшой портрет висел на стене в администрации тауншипа Янкин, куда Пхйо Вэй с мамой иногда ходили по делам. Маунг Тин, одноклассник Пхйо Вэя, как-то сообщил по секрету, что его дедушка, который когда-то был полицейским, дома называет старшего генерала не иначе как свиньей. Пхйо Вэю это не понравилось – свинья должна быть грязной, голой и хрюкать – а старший генерал был одет в красивую военную форму кремового цвета, носил очки и разговаривал человеческим голосом.

Следующую новость, уже про другого генерала, зачитывала диктор-женщина. Показывали посещение этим генералом какого-то госпиталя. Пациенты сидели в ряд на дворе. Генерал шел вдоль их шеренги, а за ним какой-то человек в военной форме нес поднос с выложенными в ряд очками. Генерал брал с подноса очки и, проходя вдоль пациентов, торжественно надевал их каждому на нос.

-- Наверное лучше это все сделать как можно быстрее, брат, - сказал дядя Чжо в трубку мобильника. – Давай тогда я сегодня поеду. Завтра утром буду в Нейпьидо – и там сразу все решу.

-- Ты поедешь в Нейпьидо? – спросил Пхйо Вэй, отвлекаясь от новостей про генералов. – Возьми меня с собой!

-- Это тебе не развлечение. Дорога плохая, и ночью по ней ехать опасно, - строго сказал дядя Чжо. – К тому же ночью дети должны спать.

-- Я не ребенок. Мне уже пятнадцать лет, - возразил ему Пхйо Вэй.

Дядя Чжо сдался во время новости про генерала, посещающего рисовое поле. Шел дождь, и над генералом какой-то офицер держал большой черный зонт.

-- Смотри, идет дождь, - сказал дядя Чжо. – Дорога будет мокрой, и ты ничего не увидишь.

-- Я возьму такой же зонт как у генерала, выйду из машины и посмотрю что мне надо. Ты ведь остановишь машину на минуту? – спросил Пхйо Вэй.

-- Ладно, поехали, - решил дядя Чжо. – Только потом не стонать и не жаловаться!...

Пхйо Вэй давно хотел побывать в новой столице. В газетах публиковались статьи о грандиозной стройке – на пустом месте среди жаркой и голой равнины в самом центре страны возводились жилые и правительственные кварталы, строился аэропорт, подводились линии электропередач, устремилась в небо огромная пагода Уппатасанти. Все это невозможно было представить даже при богатом воображении – это надо было увидеть.

Понятие «большой город» для Пхйо Вэя было прежде всего связано с его родным Янгоном – с теснотой даунтауна, разбитыми тротуарами и обилием людей на улицах. А главное – с кварталами серых давно не ремонтированных домов, словно японцы совсем недавно ушли из города, основательно его разрушив, и только вчера сюда пришел генерал Аун Сан со своей армией. Единственным увиденным вживую образцом другой жизни для него был расположенный неподалеку от его дома отель Седона, похожий на упавшую с неба и поэтому расплющившуюся об землю уродливую черепаху. Как-то Пхйо Вэй бегал туда, чтобы отнести дяде Чжо забытый дома телефон – а дядя Чжо встречался там по делам с каким-то форином. Его поразили чистота и прохладный воздух вестибюля, игравший на рояле человек, чинно сидевшие на диванах белые форины, а главное – обилие электрического света в то время как весь район тонул в темноте. В общем, он попал в сказку. И примерно такой же сказкой должен стать Нейпьидо – в этом Пхйо Вэй был твердо уверен. Янгонцы Нейпьидо откровенно ненавидели, повторяя как мантру фразу о том, что новая столица сжирает их деньги и пьет их кровь, но все равно каждый в душе хотел воочию увидеть этот новый город в центре страны.

Новости закончились. На синем экране начали появляться буквы.

-- «Голос Америки», «Би-Би-Си» сеют вражду между людьми, - начал читать диктор текст на экране. – Радио «Свободная Азия» и «Демократический голос Бирмы» подстрекают к нестабильности в обществе. Не дадим сбить себя с пути радиостанциям-убийцам, созданным для злодеяний и провокаций!

Диктор говорил усталым голосом школьного учителя, давно потерявшего надежду вразумить юных обормотов. Этот текст повторялся каждый раз после основной части программы «Тадин» и Пхйо Вэй давно знал его наизусть. Он также знал, что покажут дальше – под торжественную музыку солдаты будут прыгать в воду с какой-то баржи, спускаться с неба на парашютах и маршировать на большом военном параде у подножия огромных статуй трех бирманских королей. После этого женщина на фоне карты страны расскажет про погоду и начнется еще один корейский сериал.

-- Ладно, собирайся, - сказал дядя Чжо. – Через полчаса едем. К утру как раз будем в Нейпьидо. Там поспим в машине несколько часов – и к началу рабочего дня поедем в министерство.

-- Что мне одевать – лоунджи или штаны? – спросил Пхйо Вэй.

-- В штанах ты там сопреешь. К тому же мы потом пойдем в новую пагоду. Одевай лоунджи. И возьми еще одну про запас – мало ли чего. Я лоунджи тоже возьму – в министерство в штанах не ходят.

Аргумент о том, что в штанах он сопреет, оказался для Пхйо Вэя решающим. В самом деле, немногие из тех, кто успел побывать в Нейпьидо, любили рассказывать о тамошней дневной жаре, и даже иногда с усмешкой называли этот город «нэйпудо» - «солнцепёк». Да и посещать пагоду все-таки лучше в национальной одежде. Он вытащил из шкафа парочку сложенных юбок-лоунджи, стряхнул с них шарики нафталина и стал готовиться к отъезду.

***

Этот вечер считался «светлым» - в том смысле, что по графику в тауншип Янкин подавалось электричество. Поэтому кафешка во дворе была заполнена только наполовину – янкинские тетушки смотрели корейские сериалы дома. В кафешке сидели только те, у кого дома не было телевизора, или кто просто жаждал общения.

Для подачи электричества Янгон был разделен на четыре зоны, а график веерных отключений состоял из трех периодов – каждый по шесть часов. Двенадцать часов электричество было, шесть часов его не было. В результате того, что полный цикл длился 18, а не 24 часа, в каждые новые сутки график смещался на один период назад – вот почему получалось, что два вечера люди сидели со светом, и потом один вечер – без него. Зато во всех районах Янгона такое чередование светлых и темных вечеров было одинаковым – и никому не было обидно.

С отсутствием электричества каждый боролся сам. Кто-то ложился спать, кто-то шел в дворовую кафешку, где трещал генератор и горел свет, кто-то сидел дома с китайским аккумуляторным фонарем. Дядя Чжо как-то притащил генератор, подсоединил провода и в вечер блэкаута гордо вытащил его на открытую лестничную клетку и запустил. А потом сидел дома, читал газету и наслаждался электрическим светом.

Тем не менее, радость его продолжалась недолго. Вскоре на лестничной клетке собрались все соседи и начали колотить в дверь. Почтенная соседская тетушка Чо Чо не жалела эмоциональных слов, чтобы объяснить дяде Чжо, что так вести себя нельзя – она и без того сидит в жару при свечах, а тут еще этот дикий треск генератора и бензиновая вонь на всю округу. После этого генератор перекочевал в кладовку, а дядя Чжо, когда приходил в «темные» вечера в гости в квартиру Пхйо Вэя, читал газету уже как и все, при свете аккумуляторного фонарика, или шел с газетой во двор, в кафешку.

В этих условиях иметь дома холодильник казалось какой-то странной причудой – все равно во время блэкаута он размораживался и хранимые в нем продукты протухали. Именно поэтому у мьянманцев никогда не было привычки покупать еду впрок. После рабочего дня, когда на улицах начинали работу стихийные вечерние рынки, янгонские домохозяйки обходили ряды и покупали еду на сегодняшний ужин – мясо, рыбу, зелень. Брали ровно «на сегодня», потому что завтра будет такой же рынок, на котором можно будет опять купить все свежее и не заморачиваться хранением.

Когда мама задерживалась, Пхйо Вэй часто бегал на этот рынок за продуктами. Продавцы его уже давно знали, и поэтому не просто продавали ему свой товар, но и расспрашивали о жизни и о школьных успехах.

В этот вечер было уже поздно, и почти все торговцы уже разошлись по домам. На улице остались куски старых газет, обрывки мешков и нерастаявшие грязные куски льда, которым перекладывали рыбу. Начиналось другое время жизни вечернего рынка – время ужина для янгонских крыс. Случайные прохожие в это время двигались уже по опустевшей проезжей части дороги, чтобы не прыгать через стаи грызунов, доедавших на узком тротуаре то, что не понадобилось людям.

Единственным из продавцов, кто еще продолжал надеяться на вечерний приход покупателей, был старый У Пьяун. Он торговал жевательным бетелем, и его рабочее место чем-то напоминало трибуну, с которых в программе «Тадин» выступали генералы. Только вместо микрофонов на этой трибуне в ряд стояли старые жестяные баночки с ингредиентами, в углу громоздилась кучка свежих сине-зеленых листьев бетеля, а по бокам были расставлены открытые пачки сигарет. А еще над этой трибуной возвышалась на двух столбиках небольшая крыша, к которой был подвешен сопутствующий товар – пачки чипсов, упаковки булочек, и сверкающая лента пакетиков растворимого кофе. Тут же на старом крученом проводе от телефона висела примотанная изолентой зажигалка – чтобы покупатель сигареты мог закурить не отходя от кассы.

Пхйо Вэй, приходивший на рынок при свете дня, любил смотреть на священнодействия У Пьяуна – сначала он на своей трибуне раскладывал в несколько рядов листья, потом промазывал их кисточкой, обмакивая ее в раствор извести, потом клал по центру каждого листа щепотки толченого ореха бетеля и специй, и наконец сворачивал лисья конвертиками и упаковывал их в маленькие пластиковые пакетики. Автоматизм и расчетливость движений У Пьяуна создавал впечатление священнодейства, и Пхйо Вэю казалось, что старый лысый человек колдовал здесь за своей трибуной всегда – и при основателе Янгона короле Алаунгпайя, и при англичанах, и при генерале Не Вине.

Собственно, У Пьяун – это было не имя. «Пьяун» по-бирмански означает «лысый», а «У» - уважительное обращение к человеку старшего возраста. То есть получалось что-то вроде «господин Лысый». Такая незатейливая конструкция позволяла дать человеку прозвище, на которое всегда горазды не лезущие за словом в карман продавцы вечернего рынка, и в то же самое время сделать так, чтобы оно не звучало совсем уж обидно.

Сейчас перед У Пьяуном уже не было разложенных в ряд листиков бетеля. На трибуне лежала главная газета генералов, черно-белая «Мьянма а-лин» - «Свет Мьянмы». Пхйо Вэй машинально пробежал глазами по газетной странице, освещенной китайским аккумуляторным фонарем. Все квадратные рамочки привычного текста, переходящие из номера в номер мьянманских газет, были на месте - "Четыре политические задачи", "Четыре экономические задачи", "Четыре социальные задачи", "Желание народа" и "Три главных национальных устремления". Правда, от четырех политических задач остались только две – видимо, У Пьяун слишком широко мазнул кисточкой с известью, и от этого замазал часть текста.

-- Зачем тебе булки на ночь глядя? – У Пьяун был рад поговорить с вечерним посетителем.

-- Я еду в Нейпьидо с дядей Чжо, - Пхйо Вэй постарался сказать это максимально равнодушным тоном, но это у него получилось плохо.

-- Ага, старший генерал тебя ждет не дождется! – улыбнулся У Пьяун. – Тоже хочешь посмотреть на сказку? Говорят, генералам этот город помогали строить духи.

-- А они на самом деле помогали? – спросил Пхйо Вэй.

-- Не знаю. Но многие считают, что за пару лет построить на пустом месте большой город одним только людям не под силу. Значит, был кто-то еще...

У Пьяун задумался, поправляя висевшие на перекладине пакетики с жареными бананами.

-- Вот так всегда, когда мы говорим про генералов, - сказал он, оглянувшись. – Мало кто ими доволен, но что-то сказать им никто не решается – вдруг в самом деле за ними стоит какая-то таинственная сила. Тогда тебе же хуже будет, если с ними свяжешься.

-- И никто не пытался проверить, есть она, эта сила, или нет?

-- Может, кто и пытался – только уже ничего не расскажет, - махнул рукой У Пьяун. – Но по разным признакам видно, что какая-то сила все-таки есть. Вот, например, наш прежний лидер генерал Не Вин был почему-то уверен, что если он выпустит в обращение купюры по 45 и по 90 кьят, а также будет почитать цифру «девять» - то он отпразднует девяностолетие. И мы потом долго расплачивались этими странными купюрами. Откуда он это знал? Кто ему сказал?

-- И сколько он прожил? – спросил Пхйо Вэй.

-- В том-то и дело, что больше девяноста лет. Он умер не так давно.

Для Пхйо Вэя генерал Не Вин представлялся какой-то давней историей – чуть ли не современником короля Аноратхы. А оказывается, он был еще жив чуть ли не вчера.

-- Вот ты говоришь – проверить, - продолжал У Пьяун. – А представь: стоит какой-то человек, держит в руках пакет и кричит, что там бомба. Что ты сделаешь? Пойдешь посмотреть, что в пакете, или на всякий случай убежишь?

-- Наверное, убегу, - сказал Пхйо Вэй, представив себе старшего генерала в парадной кремовой военной форме с большой черной бомбой под мышкой. Генерал в воображении Пхйо Вэя сердито хмурился и грозил ему пальцем.

-- Вот именно... Твой дядя Чжо когда на машине ездит – зачем спереди к бамперу привязывает веточки от духов? Даже если он в это не верит – все равно считает, что хуже не будет.

-- Значит, Нейпьидо духи построили? – спросил Пхйо Вэй.

-- Ну, многие считают, что помогали. – У Пьяун достал из пачки сигарету и закурил. – По крайней мере, в истории Мьянмы только тем королям, которым помогали духи, удавалось отстроить новую столицу. Последним, кто это сделал, был основатель Мандалая, наш король Миндон – и его правление было на самом деле блистательным. Англичане говорили, что королю просто везет – но кто его знает, что стояло за этим везением.

-- Откуда ты все это знаешь, У Пьяун? – спросил Пхйо Вэй, доставая деньги, чтобы расплатиться за купленные булки и кофе. Он не желал уходить, ему еще хотелось спросить про таинственных духов, которые, по слухам, охраняли пагоду Шведагон, и в честь которых был построен большой храм на вершине горы Попа около Багана. Тем не менее, его ждал дядя Чжо, и пора было ехать в Нейпьидо.

-- Я не всегда был продавцом бетеля, - усмехнулся лысый старик. – Когда-то я был преподавателем в университете. А потом мои студенты захотели проверить силу генералов. С тех пор я на этом месте – уже двадцать лет...

***

-- Надо успеть залить бензин, а то заправку закроют, - озабоченно сказал дядя Чжо. – Ты булки купил?

-- Купил, - сказал Пхйо Вэй, демонстрируя полиэтиленовую упаковку с зеленой этикеткой, на которой была изображена золотая монета. – Вот... «Шве диньга», как ты любишь.

-- Хорошо. Наливай кофе в термос, а я пошел заводить машину.

Через пару минут со двора донеслись звуки запускаемого мотора. Пхйо Вэй схватил термос и побежал на улицу. Дядя Чжо уже сидел за рулем автомобиля и нетерпеливо похлопывал ладонью по рулю своей «золотой рыбки».

Машина дяди Чжо была тойотовской – Mark-II, самая престижная из массовых машин Мьянмы. Только одна эта марка удостоилась среди мьянманцев специального прозвища – «шве нга», «золотая рыбка». У янгонцев бытовало мнение, что если у тебя есть «золотая рыбка» - значит жизнь удалась. Мало кто мог себе позволить такую роскошь. И дело было даже не в цене самой машины, а в том, что пермит на ввоз импортных автомобилей был обычно раз в пять раз дороже этой самой цены. Дяде Чжо просто повезло: в отставку уходил знакомый высокопоставленный чиновник, и в качестве награды за добросовестную службу он бесплатно получил от государства пермит на ввоз в страну одной машины. У чиновника уже была пара машин – вообще, высокопоставленные чиновники редко когда бывают бедными людьми - и пермит был торжественно вручен дяде Чжо на условиях небольшой помесячной оплаты. То есть, если бы не чиновник, дядя Чжо ездил бы на велосипеде, или в лучшем случае – на раздолбанной и помятой гремящей колымаге сорокалетней давности, которые заполняли улицы Янгона. «Золотая рыбка» дяди Чжо тоже была не новой, но все равно по сравнению с абсолютным большинством других янгонских машин смотрелась как король Аноратха среди простолюдинов.

Было уже почти десять часов, когда машина подъехала к государственной заправке на улице Пагоды Каба Эй. Как и все заправки Мьянмы, она была покрашена в три цвета – красный, белый и голубой, которые опоясывали любое ее сооружение, торчащее выше уровня земли. Покраски в фирменные цвета не избежали даже даже бетонные подставки для колонок и большие цветочные горшки по периметру.

Дядя Чжо потянулся к бардачку. Пхйо Вэй прекрасно знал, что он там ищет – тонкую книжечку в красной коленкоровой обложке. Со стороны могло показаться, что это – тетрадь для чистописания, потому что страницы внутри были типографским способом разлинованы на небольшие квадратные ячейки. Но именно эта тетрадь служила для мьянманского автовладельца основным документом, позволяющим ему получать бензин. Два галлона в день – и штамп в квадратике о том, что бензин получен. Каждая машина была прикреплена к конкретной заправке, а если ты собирался в долгую дорогу – мог запастись бензином впрок, залив его в канистры. И тогда штампики в книжечке уходили в будущее – получалось, что ты уже побывал на этой заправке завтра и получил причитающуюся тебе норму бензина. Пхйо Вэя всегда удивляла фатальная предопределенность этой книжечки: ее графы уверенно свидетельствовали о том, что и через месяц, и через год, да и, навреное, через десять лет на свете обязательно будет существовать эта красно-бело-голубая заправка, и дядя Чжо каждый день будет приезжать сюда, чтобы заливать в машину бензин.

Впрочем, не так давно генералы пытались отменить эту норму в два галлона в день. В газетах написали, что цены на нефть в мире резко выросли, и этот пережиток прошлых социалистических времен ложится непосильным бременем на бюджет. Тем не менее, отменить эту норму не дали монахи. Они вышли на улицы Янгона, и дело даже дошло до стрельбы. Пхйо Вэй очень хорошо понимал, что монахам надо: они просто не хотели остаться голодными. Монахов в Мьянме кормили обычно не те, кто целыми днями болтался без дела и спал в пагодах, а крепкие зажиточные семьи, у которых как правило есть машины. И понятно, что если эти семьи начали тратить больше денег на бензин – у них стало гораздо меньше денег на монахов. «Би Би Си», конечно, сообщила, что монахи, собравшиеся в центре Янгона, выступали за демократию, но Пхйо Вэй прерасно понимал, что демократию в чашку не положишь и в кружку не нальешь. Не демократия была нужна монахам, а рис и карри. А что касается «Би Би Си» - может и правильно говорят генералы о том, что она все время врет...

-- Мы уже закрываемся, - сказал сонный заправщик, держащий в руках цепь, чтобы перегородить ей проезд к колонкам. В окне горел тусклый свет, на веревке сохла свежепостиранная юбка-лоунджи, и было видно, что заправщик уже приготовил для себя на обшарпанном канцелярском столе спальное место.

-- Еще десять минут, - веско возразил дядя Чжо, показывая на часы.

Заправщик посмотрел на «золотую рыбку» и не стал спорить. Слишком престижная машина, чтобы затевать дискуссии – вдруг это приехал какой-нибудь родственник генералов. Старой кривой колымаге он бы, конечно, отказал, но тут не тот случай.

Дядя Чжо вышел из машины и встал около жестяной колонки. На любой бензозаправке Мьянмы обычно было два вида топлива – бензин (один вид) и дизель (тоже один вид). Тем не менее, все водители Мьянмы знали, что бензин на самом деле бывает трех видов. Самым качественным считался розоватый – его привозили из Малайзии. На востоке страны встречался желтоватый тайский бензин – тоже довольно неплохой. Самым скверным из всех бензинов считался был тот, который казался самым чистым – он был белый и прозрачный как вода. Этот бензин производился в Мьянме, на местных заводах, и от такого бензина машины постоянно глохли и ломались. Поэтому белый бензин в машину дядя Чжо разрешал заливать в самом крайнем случае. Впрочем, был еще и бурый бензин, который продавали на обочинах дорог нелегальные заправщики. Вот его заливать в бак дядя Чжо отказывался всегда – лучше заплатить деньги, и пусть «золотую рыбку» тащат на буксире. В Янгоне бензин был почти всегда хороший, малайзийский, но дядя Чжо все равно на всякий случай считал своим долгом лично проверить, что именно заливают в его машину.

Заправщик дернул рычаг. Колонка затряслась и загудела, стрелка на циферблате за грязным стеклом начала вибрировать и медленно, рывками, поползла по кругу. Пхйо Вэй подумал, что, наверное, колонки на государственных мьянманских заправках специально такие старые, потому что только они подходят для их ровесников – раздолбанных ветхих автомобилей с янгонских улиц. Видно было, что колонки эти прожили долгую жизнь – они были бугристые и помятые, и даже веселенькая красно-бело-голубая раскраска не делала их новее.

Впрочем, Пхйо Вэй знал, что эта заправка еще не смая плохая. Чаще всего в провинции нет даже колонок. Посреди огороженного двора на бетонной подставке обычно стоит большая цистерна с бензином. Сбоку к этой цистерне приделан кран. А роль колонок со шлангами выполняют местные пацаны, бегающие от цистерны к машине и обратно с большими емкостями, похожими на садовые лейки без душа. Каждая лейка – галлон бензина. Около машины стоит учетчик и рисует на бумаге палочки – по числу принесенных леек. И цистерна с забором вокруг двора точно так же выкрашены в цвета государственных заправок – голубая полоса, белая полоса, красная полоса...

Колонка прекратила свою шумную пляску и затихла. Стрелка циферблата, чиркнув по стеклу, вернулась на нулевое деление. Заправщик закрутил пробку бензобака, дядя Чжо забрал коленкоровую книжечку со свежими штампами и сел за руль. Начался путь в Нейпьидо.

Когда они отъезжали от заправки, во всех окрестных домах одновременно погас свет. Согласно янгонскому графику веерных отключений, в тауншипе Янкин наступило время тьмы.

***

Чем дальше от центра Янгона – тем реже становились фонари вдоль дороги. Низенькие янгонские уличные светильники с тускло горящими лампочками никогда не отличались способностью хорошо освещать окружающее пространство, а многие из них вообще не работали. Дяде Чжо приходилось полагаться исключительно на фары. Они проехали Мингаладон, впереди лежала дорога на Баго. Вскоре фонари закончились совсем.

На окраине Янгона из тьмы вынырнули заграждения из колючей проволоки. Они были поставлены вдоль дороги так, чтобы машина могла проехать между них только «змейкой» - лавируя и сбавив скорость. К машине не спеша подошли двое полицейских.

-- Куда едем, брат? – обратился один из них к Дяде Чжо. Другой через окно светил ручным фонариком в салон – на сиденья, на пол между ними, на потолок.

-- В Нейпьидо, - сказал Дядя Чжо, показав рукой на папку с документами, лежащую около ветрового стекла.

-- Как поедете – по новой бетонке, или через Баго?

-- Говорят, новая дорога еще не вся построена – можно заехать в такую яму, из которой потом не выберешься. А я не хочу ночевать в яме.

-- Я бы не сказал, что старая дорога лучше, - усмехнулся полицейский. – Особенно после того, как по ней до вас проехал циклон «Наргиз».

Пхйо Вэй вспомнил недавний ураган «Наргиз» с сильным ливнем, пронесшийся над Янгоном. Многие здания остались без окон – порывы ветра так ударяли по стеклам, что они, разлетаясь на куски, влетали внутрь. Люди не могли стоять на этом ветру – их сшибало с ног и волокло по земле, а мощные потоки грязной воды смывали все на своем пути. По всей стране погибли десятки тысяч человек, многих людей потом так и не удалось найти. Ветер переворачивал автомашины и сшибал с домов крыши. Дороги размывались ливнями и потоками воды, асфальт на глазах разваливался на куски и дыбился волнами. До урагана Янгон был очень зеленым городом с огромными раскидистыми деревьями, которые давали тень в жаркие дни, и на которых гнездились орлы, красиво парившие над городом. «Наргиз» повалил все большие деревья с широкими кронами – стоять остались только узкие и длинные пальмы, которые не давали никакой тени. Город внезапно оказался открыт палящим лучам солнца, лишившись своей знаменитой полуденной прохлады.

А до Нейпьидо циклон не дошел – сдулся по пути. «Генералы знали, что так будет, - сказал как-то Маунг Тин. – Поэтому они построили для себя новую столицу и прямо перед циклоном сбежали туда»...

-- Все в порядке, - сказал полицейский с фонариком. Его товарищ кивнул Дяде Чжо:

-- Удачной дороги, брат!

Они отъехали от полицейского поста и начали движение по темной дороге. На обочине в свете фар можно было разглядеть силуэты домиков – но они стояли абсолютно черные, словно там вообще не было людей. Только один раз слева вдалеке показались огоньки – это генералы строили новую бетонную трассу в Нейпьидо. Пхйо Вэй видел по телевизору, как это делается – на основу из насыпанных камней кладется большая широкая рама, в которую доверху заливается бетон. Потом бетон застывает, раму поднимают, переносят вперед, снова устанавливают на камни и снова заливают в нее бетон. И так, шаг за шагом, строители должны пройти двести миль - расстояние от Янгона до Нейпьидо.

Снова наступила темнота. В свете фар однообразно мелькали деревья на обочине дороги. Дядя Чжо сосредоточенно объезжал ухабы и канавы, а Пхйо Вэй думал о том, что есть все-таки на свете какие-то силы, которых генералы боялись – ведь сбежали же они от циклона в Нейпьидо.

-- Держись! – вдруг крикнул дядя Чжо. Машина внезапно начала как-то странно вилять и дергаться. Дядя Чжо нажал на тормоз. Машину резко занесло вправо, развернуло, двигатель заглох, и она остановилась поперек дороги.

-- Что случилось, дядя Чжо? – испуганно спросил Пхйо Вэй, который чуть не стукнулся лбом о переднюю панель.

-- Только не открывай дверь! – сказал дядя Чжо. – Сиди на месте!

Пхйо Вэй посмотрел через ветровое стекло. Фары освещали обочину. Земля на ней как-то странно шевелилась – словно ее как ковер кто-то тянул в одну сторону. В наступившей тишине снизу было слышно шуршание и странное повизгивание.

-- Крысы, - сказал дядя Чжо. – Стая переходит дорогу. Как раз под наши колеса попали.

Картина в свете фар была жуткой и завораживающей одновременно. Крысиная стая казалась огромной – из-за крыс в свете фар не было видно земли. Машина дяди Чжо, врезвашись в стаю, размазала несколько крыс по асфальту – но это никак не помешало их движению. Пхйо Вэя больше всего поразила та уверенность, с которой эти полчища крыс шли вперед – словно хорошо обученая армия, солдаты которой четко знали какую-то цель и все вместе упорно стремились к ней.

Дядя Чжо завел машину и осторожно стал выруливать, чтобы продолжить путь. Шорох и странное повизгивание под колесами постепенно заглушал рокот мотора.

-- А что делают генералы, когда встречают стаю крыс? - спросил Пхйо Вэй, когда машина снова начала двигаться по дороге.

-- Они их едят, - расхохотался дядя Чжо. – Завтра увидишь – местные жители любят привозить к министерствам жареных крыс на палочках. Генералы говорят, что в Нейпьидо крысы особенно вкусные. Может, поэтому они и сделали там столицу.

***

Темнота за окном и долгое однообразие дороги сделали свое дело – Пхйо Вэй постепенно задремал. И именно поэтому пропустил тот момент, когда за окном машины все внезапно поменялось. Казалось, еще секунду назад перед ним в темноте была обсаженная деревьями узкая асфальтовая дорога. А когда он открыл глаза – все вдруг оказалось совсем по-другому.

Вперед уходила очень широкая ровная бетонка с огороженной бордюрами разделительной полосой, на которой были высажены стройные пальмы и кустарники с красивыми красными цветами. От густой тьмы не осталось и следа – над бетонкой сияли фонари. И это были не карликовые янгонские тусклые уличные светильники, а яркие лампы на высоких столбах. Их частая цепочка уходила вдаль, вытягиваясь ровной светлой линией к горизонту.

Они проехали мимо большой клумбы с огромным скульптурным цветком посередине. Клумба была чистой, политой и ухоженной – одни цветы чередовались с другими, рождая причудливые узоры и цветовые сочетания. А вокруг на столбах в изобилии сияли гроздья круглых матовых плафонов, и на клумбу со всех сторон светили мощные прожектора.

-- Дядя Чжо, останови машину, - попросил Пхйо Вэй.

Вокруг была тишина – если можно назвать тишиной тихие звуки ночной жизни огромной равнины. Эта равнина тянулась до горизонта, и вся была перечерчена линиями огоньков. Вокруг не было ни машин, ни людей – и казалось, что весь этот слепящий электрический свет был включен не для них. Он был включен, чтобы вся огромная Вселенная видела это электрическое великолепие. Тысячи фонарей светили в черное небо настолько ярко, нагло и вызывающе, что Пхйо Вэй готов был поверить, что повисшая над горизонтом луна светит именно их отраженным светом. И гораздо ярче луны сверкала золотом далеко на горе огромная пагода – Уппатасанти, пагода защиты от враждебных стихий.

Пхйо Вэй несколько минут стоял посреди этого сверкающего великолепия, не в силах сдивнуться с места. Реальная жизнь была вот здесь, в новой столице на огромной просторной равнине, а не в мрачном тесном Янгоне с его темными обшарпанными полуразрушенными домами и редкими тусклыми уличными фонарями. И уже Янгон казался ему какой-то мрачной и унылой сказкой.

Он вспомнил вдруг разговор при свете китайского аккумуляторного фонаря с продавцом бетеля, лысым У Пьяуном – о духах, которые помогали генералам строить новую столицу. И сейчас он готов был поверить в это...

«Мьянма а-лин» - «Свет Мьянмы» - вспомнил Пхйо Вэй название газеты, лежащей на лотке продавца бетеля. Теперь он понимал, что хотели сказать генералы, назвав так свою газету.

Небо над далекими горами на востоке постепенно начало светлеть. Горячий утренний воздух новой столицы пришел в движение. Вытянувшиеся до горизонта огоньки тоже начали колыхаться, то сливаясь, то разбегаясь в разные стороны. Их вертикальные и горизонтальные дорожки, пересекаясь, образовывали четкие квадраты – как на огромной газетной странице, разложенной генералами по безбрежной равнине. И память уже услужливо подсовывала Пхйо Вэю давно знакомый наизусть текст из этих квадратов - "Четыре политические задачи", "Четыре экономические задачи", "Четыре социальные задачи", "Желание народа", "Три главных национальных устремления"...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments